на износ. Когда Аня вышла замуж за Сладенького, стало легче, но мы привыкли не шиковать и преодолевать трудности молча.

— Как Париж, сестренка? — спрашивает Марк, переворачивая мясо на гриле.

— Стоит. Там красиво в любое время года, — отвечаю я чуть рассеянно.

— А по мне, все города одинаковые, — фыркает он.

— Просто вы с Дашкой домоседы, — усмехается Кирилл. — Мы с Ленкой весь мир объездили.

— Как цыгане.

— Мальчики, тише. Каждый живет так, как считает нужным, — вмешивается мама. — А у нашей Оли… — она замолкает, когда я пинаю её под столом. — Успешно сданы все экзамены.

— Вот совсем не удивила, — смеются братья. — Лучше бы замуж вышла. Красивая же девка.

— Для этого нужно найти кого-то лучше вас, а это невозможно, — я пожимаю плечами и иду убирать посуду. — Спасибо, Маркуш, шашлык отменный.

— Дашка мариновала.

— Привет ей.

— Обязательно. Давай помогу.

Мы моем посуду на новой кухне. Белые шкафы, гранитная столешница — всё сияет, как в журнале. Я не выдерживаю:

— А чего она не приехала? Давно не виделись.

— На работу устроилась в администрацию. Организовала фонд помощи трудным подросткам. Теперь её даже мне поймать сложно.

— Ты недоволен? — я слышу в его голосе нотки раздражения.

— Меня устраивало, когда она сидела дома, но запретить не могу. Вижу же, как её гложет, что не получается во второй раз стать матерью. Вот и решила реализоваться. Так что ты тоже не затягивай.

— Кстати, об этом. Марк, можно спросить… чисто гипотетически?

— Ну попробуй, — он поворачивается ко мне, опираясь на столешницу. В глазах — предельное внимание.

Глава 33

— Почему парень может спать с одной, но при этом позволяет себе писать другой. В самом так сказать процессе. Что он хочет этим сказать?

— Кто он? — его взгляд становится острым, как будто он видит насквозь.

— Да говорю же, гипотетически. Книгу читаю и не могу понять.

— Книгу значит, — усмехается Марк, но в его усмешке нет насмешки, только братская забота. — Вообще тут два варианта. Либо он извращенец и всем пишет во время того самого, либо…

— Либо что?

— Рекламирует себя. Так сказать, демонстрация возможностей. А словами он не умеет, да и не по-пацански говорить, показать проще. Но вообще, если ты мужчине нравишься, он не будет тебе всякую пошлятину слать, а просто приедет.

— Ясно, — киваю я, чувствуя, как щёки горят. Его слова бьют в цель, и я понимаю, что Рустам — именно такой. Демонстрирует. Но зачем?

— Значит, не скажешь кто?

— Ты про что?

— Про то.

— Не поняла.

— Ладно, тихушница, — хохочет он в голос. — Пойдём, а то стемнеет скоро.

Мама остаётся в своём новом доме, и я, получается, впервые еду в квартиру одна. Братья отвозят меня, прощаются перед подъездом, отказавшись зайти — у них свои дела, свои жизни.

Я поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как усталость наваливается, как мысли о Рустаме снова лезут в голову. Но вдруг понимаю, что о чём-то забыла. Достаю телефон — он сел. Блин, Альберт, ужин.

Поднимаюсь на свой этаж и чуть не врезаюсь в чьё-то тело.

— Ай!

— Ой, простите, я торопилась.

— Надеюсь, ко мне?

Мужчина поднимается во весь рост, и я вижу Альберта.

Он трёт голову, в которую я врезалась ногой, и улыбается — такой милый, с этой своей тёплой улыбкой, которая освещает полумрак подъезда.

В пальто, которое облегает его мускулистое тело, подчёркивая широкие плечи и сильный торс, он выглядит как воплощение мужественности — уверенный, надёжный, с лёгкой сединой, которая только добавляет шарма.

В его руках — пакет, судя по всему, из ресторана, и от него веет теплом, заботой.

— Не смог до тебя дозвониться.

— И приехал.

— Конечно.

Я кусаю губу, смотрю на него снизу-вверх — он выше меня, сильный, но не давящий. В его глазах — нежность, и от этого внутри что-то тает. Пакет в его руках пахнет едой, и я понимаю, как он подумал обо мне.

— Подумал, если ты голодная.

— Ну пойдём, накормишь меня.

— В квартиру?

— Да, мама осталась на своей новой даче, так что сегодня я одна.

В полумраке подъезда я замечаю блеск его глаз и невольно сглатываю от мимолетного укола страха. Наверное, зря я так. Но Альберт здесь, а Рустам нашёл себе «всегда готовый рот».

И кто я такая, чтобы его осуждать? И кто он такой, чтобы занимать мои мысли, когда рядом идеальный мужчина — терпеливый, нежный, надежный? Я улыбаюсь ему, и мы входим в дом. Здесь запахи книг и чая смешиваются с его парфюмом, и на мгновение ко мне возвращается чувство безопасности. Сердце колотится от смеси волнения и какого-то детского восторга.

Я улыбаюсь ему, и мы входим в квартиру. На мгновение запах его парфюма в тесном коридоре дает мне обманчивое чувство безопасности. Сердце колотится — то ли от волнения, то ли от какого-то детского восторга.

Я щелкаю выключателем. Мягкий свет заливает комнату, и я тут же замечаю всё то, на что раньше не обращала внимания: выцветший плед на диване, стопки книг, моих бумажных птичек под потолком. Альберт оглядывается. Его пальто распахнуто, подчеркивая разворот плеч; он смотрится здесь странно — слишком масштабным, слишком "парижским" для моих старых обоев, но при этом удивительно спокойным.

— Вот, моя комната, — говорю я, открывая дверь в своё убежище.

Я краснею, вдруг ощутив себя беззащитной: здесь всё слишком личное, от заваленного тетрадями стола до вида на пустой осенний двор. Кажется, что он видит меня насквозь — со всеми моими страхами и недочитанными историями.

— Не суди строго, я тут больше читаю, чем убираюсь.

Альберт улыбается, и его глаза теплеют — будто он видит не беспорядок, а мою душу. Он подходит ближе, убирает прядь волос мне за ухо. Его пальцы касаются шеи — легкие, но такие горячие, что по коже пробегает дрожь. Он наклоняется, едва касаясь губами виска, и шепчет:

— Я успел соскучиться.

Его низкий голос обволакивает, как плотное одеяло. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, и отстраняюсь, пряча смущение за нервным смешком.

— Давай… давай ужинать, — бормочу я, почти бегом направляясь на кухню. — Ты же принёс что-то вкусное, да?

На кухне достаю тарелки, пытаясь воспроизвести изысканную подачу, подсмотренную в Париже. Рыба пахнет травами и лимоном; я аккуратно раскладываю её, добавляя гарнир и стараясь, чтобы всё выглядело безупречно. Альберт не отрывает от меня взгляда.

В его глазах — восхищение, будто я создаю не ужин, а произведение искусства. Его внимание обжигает, но это приятное тепло, как луч солнца в холодный день.

Мы садимся за