налить мне капучино — шампанское уже кружит голову, а я хочу сохранить ясность. Он кивает, и через минуту передо мной появляется чашка с густой пенкой, пахнущая ванилью и уютом.

— Ольга, — мягкий баритон, знакомый, как тёплое воспоминание, заставляет меня вздрогнуть. Я поворачиваю голову. Альберт. В смокинге, который сидит на нём так, будто его шили прямо на нём. Его волосы чуть тронуты сединой, а глаза смотрят с той же спокойной уверенностью, что и вчера. — Вот так встреча.

Я открываю рот, но слова застревают. Сердце делает лишний удар, и я чувствую, как жар поднимается к щекам. Он здесь, конечно, он здесь — дипломат, как-никак. Это логично. Но почему-то от его присутствия я теряюсь, как школьница.

— Вы мне не рады, — делает он вывод, и в его голосе мелькает лёгкая насмешка, но беззлобная, почти тёплая.

Я неопределённо пожимаю плечами, пытаясь собраться. — Просто придумываю новый повод отказать вам, — выпаливаю я, и тут же хочу провалиться сквозь землю. — А вы сегодня такой красивый.

Чушь. Полная чушь. Шампанское определённо плохо на меня действует. Но Альберт улыбается, берёт мои пальцы — его прикосновение лёгкое, но тёплое — и мягко целует их, заглядывая в глаза. Этот взгляд — он не давит, не требует, но в нём есть что-то, от чего моё сердце сбивается с ритма.

— Но вас сегодня я бы не смог затмить. Вы прекрасны, — говорит он, и его голос звучит так искренне, что даже самая циничная женщина растаяла бы.

А я? Я совсем не циничная.

Я романтическая дурочка, которая верит в судьбу, в знаки, в то, что всё не просто так. Может, это он? Может, Альберт — тот, кто поможет мне вырвать Рустама из моей души, из моей кожи, из моих снов? Может, он станет тем, кто выжжет эту болезненную зависимость, эту тягу к человеку, который видит во мне только свою собственность?

— Может, вам просто нужно примерить это платье? — я пытаюсь отшутиться, чувствуя, как голос дрожит. — Поверьте, в нём любая дурнушка станет прекрасной.

— Ив Сен-Лоран, полагаю, — он кивает на моё платье, и в его глазах мелькает искренняя оценка. — Да, они всегда украшают женщину.

Но сегодня именно вы его украсили. И не спорьте, Ольга. Я кое-что понимаю в женской красоте.

Я улыбаюсь, не в силах сдержаться. Его слова — как бальзам, как что-то, чего я не слышала никогда. Или слышала, но не от тех, кто видел во мне человека, а не трофей.

— Потанцуйте со мной, — говорит он, протягивая руку.

— С удовольствием, — отвечаю я, и это правда. Я уверена, что это будет приятно.

Глава 28

Альберт не обделён грацией — его движения плавные, уверенные, а возраст только добавляет ему шарма, как дорогому вину.

Я кладу руку в его ладонь, и мы идём к центру зала, где уже кружатся пары под мягкую мелодию скрипок. Я чувствую взгляды, но с ним они не ранят.

С ним я не голая — я в платье, которое делает меня сильнее. И, может быть, впервые за долгое время я не думаю о Рустаме. Я просто танцую.

Музыка в зале мягкая, как шёлк, струится вокруг нас, пока мы танцуем.

Альберт ведёт уверенно, его рука тёплая на моей талии, другая мягко сжимает мои пальцы.

Я чувствую, как платье скользит по коже, как его взгляд — спокойный, но внимательный — делает меня центром его мира. Мы движемся в ритме вальса, и я почти забываю о шампанском, о взглядах других мужчин, о Рустаме.

Почти.

Его тень всё ещё где-то в глубине, но с каждым шагом, с каждым поворотом она отступает, растворяется в свете хрустальных люстр и звуках скрипок.

Альберт наклоняется чуть ближе, его дыхание касается моей щеки, и я улыбаюсь, чувствуя, как тепло разливается по груди.

— Пойдём в сад, — шепчет он, когда мелодия затихает. — Там тише, и звёзды видны.

Я киваю, и он ведёт меня через стеклянные двери, туда, где вечерний Париж раскрывается перед нами.

Сад утопает в мягком свете фонарей, фонтаны журчат, их брызги сверкают, как осколки лунного света. Каменные дорожки извиваются между аккуратно подстриженными кустами, а воздух пахнет розами и влажной землёй.

Мы идём медленно, его рука всё ещё на моей талии, и я чувствую себя героиней старого французского романа — той, что танцует под звёздами и верит в любовь.

Он останавливается у одного из фонтанов, и я смотрю на него — его профиль чёткий, словно высеченный, глаза блестят в полумраке.

Он наклоняется, и его губы находят мои. Поцелуй лёгкий, но глубокий, как будто он пытается узнать меня, понять. Я закрываю глаза, отдаваясь этому моменту, ищу в нём своё желание — желание быть свободной, быть собой, быть с кем-то, кто видит во мне не добычу, а человека. Но где-то в глубине, как назойливый шёпот, всплывает Рустам. Его грубые руки, его запах — дешёвый табак и опасность.

Он околдовал меня, привязал к себе, и даже здесь, в этом саду, под полной луной, я не могу полностью вырвать его из своего сердца. Я отстраняюсь, роняя лицо в ладони, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

— Простите, — шепчу я, голос дрожит.

— Что? — Альберт хмурится, его рука замирает на моём плече. — Я сделал тебе больно?

— Что ты! — я качаю головой, пытаясь улыбнуться, но слёзы предательски катятся по щекам. — Ты такой замечательный, понимающий, нежный, а я… — Как объяснить? Как рассказать, что я всё ещё тону в воспоминаниях о человеке, который не заслуживает ни одной моей мысли? — Я только что рассталась с парнем.

Он смотрит на меня, и в его глазах нет осуждения, только мягкое понимание.

— Я понял. Тебе нужно время.

— Я не могу тебя об этом просить, — бормочу я, чувствуя себя глупо, уязвимо.

— А меня не нужно просить, — он улыбается, его пальцы нежно стирают слёзы с моих щёк. — Я и сам хочу быть рядом. И однажды я смогу стать единственным в твоих мыслях. Пусть это будет мой крестовый поход.

Я не могу поверить своему счастью.

Его слова — как спасательный круг, и я кидаюсь к нему, обнимаю так крепко, как только могу, вдыхая его запах — дорогой парфюм и что-то ещё, тёплое, успокаивающее.

Мы возвращаемся к танцу, но уже под открытым небом, под полной луной, которая заливает сад серебристым светом.

Мы кружимся, болтая о французской литературе, о превратностях судьбы героев Гете, о том, как Париж делает всё возможным.

Время растворяется,