и не отвечал на вопросы на английском языке. Местный шериф не знал, что с ним делать, поэтому, желая избежать проблем с общественным порядком, решил отвести найденного в окружную тюрьму и запереть в камере для умалишенных. Затем он привел туда всех коренных американцев и полукровок, живущих в радиусе нескольких миль от тюрьмы, но никто из них не смог пообщаться с этим человеком, появившимся из ниоткуда.

Два антрополога из Университета Беркли узнали об этом и приехали в Оровилл, чтобы расследовать произошедшее. Один из них уже упоминался в этой книге: Альфред Крёбер, отец Урсулы Ле Гуин. Вскоре они выяснили, что этот человек был последним живым представителем племени яхи, которое считалось вымершим. Крёберу удалось пообщаться с ним, используя слова из соседних диалектов, поскольку ни один человек в мире не говорил на языке яхи. Сегодня это вымерший язык, но тогда он был чем-то еще более странным: языком, на котором говорил только один человек. Это похоже на дом без дверей и окон.

Этого человека выставили в музее Сан-Франциско, словно обезьяну на ярмарке. Люди толпились у дверей, желая увидеть его, точно так же как швейцарцы приходили по воскресеньям посмотреть на Аготу Кристоф и других венгерских беженцев. Толпа жаждала узнать, как зовут последнего из яхи, но он отказывался назвать свое имя.

У племени яхи существовало табу: произносить свое имя вслух запрещалось, так что узнать чье-то имя можно было только от третьего человека. Но поскольку назвать имя этого коренного американца было некому, оно так и осталось неизвестным. Журналисты, сотрудники музея, посетители – упрямство этого человека всех раздражало. «Ну нам же надо как-то его назвать?» – говорили они.

Никто не осудил бы этого яхи, если бы он нарушил табу: он был последним из своего племени, так что оскорбляться было некому. Но он неукоснительно следовал усвоенным правилам и чтил мифы, которое не могло разделить с ним ни одно живое существо. Это были его истории. К моменту, когда в 1911 г. он, полумертвый от голода, оказался на скотобойне, он уже почти три года был лишен общества других людей; его истории были единственным, что у него осталось, последним, что связывало его с его собственной сущностью, с его истинным «я».

Некоторые, наверное, думают, что ремесло создания историй – это не более чем игра, ничем не напоминающая серьезную работу. Я же, напротив, считаю, что истории настолько же серьезны, насколько серьезным мы считаем все то, что делает нас людьми.

По настоянию прессы Крёбер решил, что последнего из племени яхи будут звать Иши. На самом деле «иши» – это просто слово, которое на языке яхи означает «человек». Иши вошел в историю просто как человек.

Лазарь, выходи

Я думаю об истории Иши и вспоминаю, как меня самого раздражало, когда медсестры в больнице все время повторяли имя моего отца: Фернандо то, Фернандо сё. Редко кто обращался к нему, не называя по имени. Признаюсь, такая фамильярность меня злила: отец был пожилым человеком, и болезнь его настолько истощила, что выглядел он как старик. Мне казалось, что относиться к нему как к ребенку неуважительно; его немощь побуждала меня воспринимать его как человека почтенного возраста, и, как я уже говорил, в те дни я ни разу не выразил несогласия с ним, даже если считал, что он неправ. Слыша, как медсестры зовут его Фернандо, я опускал глаза, потом видел, как отец входит в туалет с одной из них, и прикусывал щеку изнутри. Думаю, я бы предпочел, чтобы его называли мужчиной[59].

Сейчас, вспоминая прошлое, я думаю, что мои тогдашние чувства противоречили реальности. Медсестры проявляли по отношению к отцу не неуважение, а гуманность. Я не уточнял, но интуиция мне подсказывает: чем чаще упоминают твое имя в палате для тяжелобольных, тем безнадежнее твое положение. Однако я не думаю, что это поведение осознанно, просто в нашей культуре считается, что, называя нечто, мы делаем это реальным. Мы убеждены, что язык вдыхает жизнь. «Лазарь, выходи!» – говорит Иисус Христос, обращаясь к человеку по имени, чтобы воскресить его. И, наоборот, желая игнорировать что-то плохое, мы избегаем его упоминания. В народе говорят: помяни черта, он и явится.

Но соблазн слишком велик. Вот почему в начале «Ста лет одиночества»[60], когда Габриэль Гарсиа Маркес говорит, что «мир был еще таким новым, что многие вещи не имели названия и на них приходилось показывать пальцем»[61], эта гипербола кажется мне столь же прекрасной, сколь и неправдоподобной. Если обитатели Макондо были людьми, то, указав на что-то пальцем, они не смогли бы удержаться от того, чтобы дать этой вещи название. И они бы на этом не остановились: затем они бы также придумали историю, помогающую объяснить эту вещь. И, вероятно, как мы увидим далее, этой истории в итоге удалось бы стать реальностью.

Они только плодят лишние слова

Карел Чапек родился в маленькой горной моравской деревушке в конце XIX века. И хотя вскоре он переехал в Прагу, воспоминания о природе останутся с ним на всю жизнь: стремительные реки под черными холмами, разделенными иногда лишь березовыми лесами, крики ночных птиц, рокот водяных мельниц. Для Чапека не было ничего более противоположного этому Эдему, чем механическое общество, возникшее на рубеже веков. Хотя Карела не взяли на фронт Первой мировой войны из-за проблем со здоровьем, масштабы разрушений повергли молодого человека в ужас. В то время он начал писать пьесы и думал, что должен указать на опасность, которую машины представляют для человека.

В пьесе «RUR»[62] он изобразил фабрику, производящую машины, но не просто машины, а с человеческим обликом. Автоматы, призванные выполнять всю работу, которую до сих пор делали люди. Благодаря этому существам из плоти и крови не останется ничего другого, как наслаждаться праздной жизнью. Карел не знал, как назвать этих новых механических существ, которых создал. Идею подал ему брат: «А что, если назвать их роботами?» Roboti – это множественное число от чешского слова robota, которое обозначает принудительный, рабский труд. Карел решил, что это хорошее название для его творения. «RUR» означает «Россумские универсальные роботы» – так назывался производитель машин. Уже через несколько лет пьеса шла в театрах по всему миру, а чешское слово «робот» вошло в словари самых разных языков.

Но мир, изображенный в пьесе, далек от идиллии: в какой-то момент роботы восстают и решают уничтожить человечество. Один из них, Радий, утверждает, что люди им больше не нужны. «Вы