только приказываете. Плодите лишние слова»[63], – говорит он. По сути, мнение Радия не сильно отличается от позиции отца Юкио Мисимы, разорвавшего в клочья рассказ сына. Адзуса и Радий сходятся во мнении, что слова и истории по сравнению с работой чиновника ничего не стоят. Исполненный презрения к людям Радий также четко указывает на то, что отличает нас от роботов, что нас очеловечивает: мы способны создавать лишние слова, а они – нет.

В первых постановках «RUR» Чапек перенес действие в очень далекое – на тот момент – будущее: 2000 год. Спустя сто лет после премьерных спектаклей вопрос, поставленный выходцем из буколической моравской деревни, актуален как никогда. Решит ли когда-нибудь искусственный интеллект, что без людей можно обойтись? Радий дает нам ключ к разгадке: до тех пор, пока мы будем плодить лишние слова, истории, мы будем незаменимы. Если однажды роботам удастся создать истории, подобные нашим, мы станем бесполезны.

Истории настолько серьезны, что именно они отличают нас от роботов. Истории настолько серьезны, что только они сами способны создать то, что может нас уничтожить. Истории настолько серьезны, что, как писал известный американский критик Гарольд Блум, не мы, люди, придумали их, а они придумали нас.

Театр, разобранный ночью

И поворотным моментом в этом, по словам Блума, стал Лондон в ночь на 28 декабря 1598 г. Валит снег, Темза замерзла. Вооруженные мечами и топорами, лампами и факелами, члены театральной труппы идут на север, в сторону Шордитча. Они направляются к месту, которое называется просто «Театр». В случае необходимости они готовы сражаться, ведь постановочные бои на сцене позволили им овладеть азами обращения с оружием. Несмотря на то что в Шордитче им никто не мешает, некоторые из них на всякий случай встают в круг и охраняют периметр; они почти ничего не видят, кроме снежинок, которые падают на их одежду; затем дюжина членов труппы бросается к стоящему там зданию театра и начинает его разбирать – бревно за бревном, балку за балкой. За одну ночь членам труппы удается разобрать театр целиком, затем погрузить бревна и балки на телеги и отвезти их на южный берег Темзы.

Теперь мы можем обсудить, было ли то, что сделала эта труппа, воровством или нет: ведь они украли буквально свой театр. Он уже несколько месяцев стоял закрытым, никаких представлений в нем не было с тех пор, как владелец земли, на которой его построили, запретил труппе играть. Срок аренды истек, а цена, которую запрашивал владелец земли за продление договора, была завышенной. Арендодатель знал: если труппа не сможет выступать, она разорится, поэтому предполагал, что артисты согласятся на переговоры, но у них было совсем другое мнение.

Из материалов, увезенных в ночь на 28 декабря, искусный плотник построил в Саутварке амфитеатр невероятного размера. Его назвали «Глобус», и, по оценкам, он мог вместить до трех тысяч зрителей. Согласно контракту, подписанному в 1599 г., десятой частью «Глобуса» владел некий Уильям Шекспир, один из тех, кто разбирал здание в Шордитче.

Уильям приехал в Лондон в предыдущем десятилетии, оставив свою беременную двойней жену в Стратфорде-на-Эйвоне. Оказавшись в столице, Уильям заметил, что это оживленное место не похоже ни на что виденное им ранее. Десятки тысяч лондонцев жаждали развлечений, и конкуренция среди театральных трупп была жесточайшей. Каждой из них приходилось играть пять-шесть пьес в неделю. Это была идеальная среда для человека с такими невероятными творческими способностями, как у Шекспира. Но окончательно его талант раскрылся, только когда пришлось заполнять репертуар «Глобуса», чтобы покрыть расходы на его строительство.

Первым, что написал Шекспир для нового театра, был «Юлий Цезарь» – тот самый, которого потом сыграли заключенные тюрьмы Ребиббия в фильме братьев Тавиани. Следующей была пьеса о мести молодого принца Датского по имени Гамлет. Затем, почти подряд, Шекспир напишет «Отелло», «Макбета» и «Короля Лира» – трагедии, которые навсегда изменят историю литературы. Возможно, я преуменьшаю: Гарольд Блум утверждает, что Шекспир не только изменил литературу, он заново изобрел человека. Перси Биши Шелли в свое время заявил, что Шекспир сумел создать людей более реальных, чем живые существа. Но в человеческих ли это силах?

Блум утверждает: Шекспир был первым, кто создал трехмерных, объемных персонажей. Мне эти слова напоминают о прорыве Джотто в живописи: открытии перспективы. По предположению критика, дело тут не в том, что раньше персонажи были плоскими, а в том, что плоскими до Шекспира были люди. Я не могу не представлять себе дошекспировский мир как множество византийских икон с персонажами, изображенными на фоне религиозных сюжетов. Блум считает, что именно Шекспир отделил нас от этого религиозного фона: он заново изобрел наши страсти, которым мы, люди, стали подражать. Именно после Шекспира наша зависть станет похожа на зависть Яго, жажда мести – на жажду мести Гамлета, а честолюбие – на честолюбие леди Макбет.

Возможно ли, что наш характер сформировали истории, или Блум преувеличивает? Скорее всего, верно и то и другое. Но если придерживаться чисто этимологического подхода, то его аргументы не кажутся таким уж абсурдными. В греческом языке слово «характер» (χαρακτήρ) означало знак, выгравированный на каком-либо материале. С изобретением алфавита этим же словом стали обозначать буквы. Лишь намного позже появились значения «персонаж пьесы» и «совокупность качеств, отличающих одного человека от другого». Впервые эти значения появились в английском языке в середине XVII века, то есть… вскоре после смерти Шекспира.

В любом случае, если признать, что истории способны напрямую влиять на создание реальности, то мы должны сделать вывод, что писатели также несут за это моральную ответственность.

Как можно не обращать внимания на эту тему?

Когда вышел фильм «Поцелуй женщины-паука», один из советников Белого дома отправил его в Кэмп-Дэвид, где супруги Рейган проводили выходные, и настоятельно рекомендовал Нэнси Рейган посмотреть его вместе с мужем. В этом фильме, снятом по одноименному роману Мануэля Пуига, рассказывается о связи, которая возникает между двумя заключенными аргентинской тюрьмы – гомосексуалом и молодым революционером-марксистом. В понедельник, по возвращении в Белый дом, Нэнси первым делом разыскала советника. «Майк, – сказала она, – как ты мог так поступить? Как ты мог рекомендовать нам этот фильм? Он ужасен! Нам пришлось остановить его на середине». Советник принялся оправдываться: «Ну, если не обращать внимания на эту тему, фильм просто невероятный». «В том-то и дело, – ответила Нэнси. – Скажи, Майк, как можно не обращать внимания на эту тему?»

Нэнси была права: как можно не обращать внимания на гомосексуальность? Или, скорее, почему нужно не обращать на нее внимания?

Настоящий