Набоков преподавал, они с Верой часто переезжали. Некоторые помнят, что видели Владимира и Веру, идущих по кампусу во время одного из переездов: он впереди, она чуть позади. Бросалось в глаза, что она тащила два больших чемодана, а Набоков нес в правой руке только маленькую настольную лампу, а под мышкой левой у него были шахматы. Те, кто знал Набоковых, не слишком удивились. Обычно Вера отправлялась за покупками, выходила из магазина с сумками, набитыми до отказа, а затем складывала их в багажник машины, в то время как Владимир спокойно ждал на пассажирском сиденье с рассеянным видом, размышляя Бог знает о чем. Удивительным в этом переезде было не то, насколько разные по весу вещи несли супруги, а то, какие два предмета решил взять с собой Владимир. С лампой для писателя все понятно, но вот шахматная доска?

Шахматы были важны для Набокова. Игрок он был посредственный, но блестяще умел составлять творческие задачи – те, в которых представлены необычные позиции с условиями типа «белые играют и выигрывают» и которые обычно решаются последовательностью гениальных ходов. Набоков считал, что шахматные задачи сродни поэзии, и включил некоторые из них в двуязычную антологию своих стихов.

Набоков видел в шахматах нечто поэтическое, но я думаю, что игра влияла в первую очередь на структуру его повествования. Шахматист, как и писатель, должен всегда предвидеть, что произойдет, и уметь предсказать следующий ход противника, так же как писатель заранее знает поступки своих героев. Аналитический ум Набокова создал множество романов со структурой, напоминающей шахматную партию. Самый очевидный из них – «Защита Лужина». Главный герой – Лужин, чемпион по шахматам, игра в которые сводит его с ума. Защита, давшая название роману, – это стратегия, с помощью которой Лужин пытается спастись от безумия. Ему это не удается. Как в позиции, где король стоит в углу, готовый к тому, что ему поставят мат, окончательно сломленный Лужин запирается в финальной сцене в ванной, спасаясь от персонажей – фигур, угрожающих ему снаружи. В ванной открыто окно. У Лужина два варианта: получить шах и мат или «выпасть из игры»…

Сумасшедший Александра фон Гумбольдта

Лужин противоречит теории Хёйзинги, утверждающей, что одна из характеристик игры заключается в том, что от нее можно отказаться в любой момент; это не обычная жизнь, пишет Хёйзинга, а временное бегство от нее. «Игра, – говорит он, – по сути, избыточна»[57]. Эта кажущаяся незначительность игры приводит к тому, что работа создателей историй часто не воспринималась всерьез, а иногда даже считалась шутовской.

Известен исторический анекдот о том, как прусский натуралист Александр фон Гумбольдт признался одному врачу в Париже, что хотел бы встретиться с пациентом, которому поставили диагноз «сумасшествие». Врач ответил, что сделает все возможное, чтобы оказать ему эту услугу. Через несколько дней Гумбольдт получил приглашение поужинать в доме врача.

В тот вечер хозяин усадил Гумбольдта между двумя гостями: один, воспитанный и хорошо одетый, за весь ужин почти не раскрыл рта; другой, бурно жестикулирующий и эксцентричный, говорил на всевозможные темы и сопровождал свои слова самыми неприятными гримасами. Когда ужин закончился, Гумбольдт, увидев, что доктор находится в другом конце комнаты, решил поговорить с ним. Он осторожно указал на странного человека, который продолжал болтать без умолку, и прошептал: «Мне нравится ваш сумасшедший». Врач посмотрел на Гумбольдта с большим удивлением. «Но ведь сумасшедший – это другой, – сказал он. – Тот, на кого вы мне указали, – это писатель Оноре де Бальзак!»

Стефан Цвейг развивает эту мысль в своей биографии Бальзака: «Человек, казавшийся своим современникам безумцем, был в действительности самым дисциплинированным творческим умом эпохи и величайшим тружеником всей современной литературы»[58].

Дурная слава этого ремесла затрудняла карьеру некоторых авторов. Юкио Мисима начал писать, едва ему исполнилось двенадцать; его тексты публиковались в школьном журнале, и мать очень гордилась сыном. В то время отец Юкио работал в Осаке и жил отдельно от семьи, которая оставалась в Токио.

Адзуса, так звали отца мальчика, не очень-то ценил творческое призвание первенца. Вернувшись из Осаки и узнав о литературных успехах Юкио, он пришел в ярость. Он бросился к письменному столу, за которым Мисима работал над рукописью, схватил стопку страниц и разорвал их, а затем разбросал клочки по комнате. Подросток плакал, глядя, как то, что недавно было его рассказом, разлетается стаей снежинок.

Адзусе писательство казалось игрой, чем-то несерьезным. Мисима хотел изучать литературу, но отец заставил его изучать право, чтобы тот мог стать таким же государственным служащим, как и он сам. Отец отчасти добился своего: получив высшее образование, Мисима стал работать в министерстве. Но это не помешало ему писать. К двадцати трем годам он зарабатывал творчеством достаточно, чтобы отказаться от госслужбы. Это вновь вызвало споры в семье. В конце концов Адзуса сдался, но с условием. «Ладно, – сказал он, – если ты настаиваешь, уходи из министерства, но смотри, ты должен стать лучшим писателем в стране, слышишь меня?»

Скажите, много ли вы знаете других профессий, которые считаются серьезными только в том случае, если вы в них лучший или один из лучших? Это, конечно, остальные художественные дисциплины и, возможно, спорт. Короче говоря, игры. Или, как сказал бы Хёйзинга, все избыточное. Никто не скажет: «Хочешь быть юристом? Хорошо, но убедись, что ты лучший в стране». Писатель всегда привносит в то, что делает, тень несерьезности.

Не обращайте внимания на табличку и входите

Конечно, трудно представить себе адвоката, рассказывающего о законах и правовых нормах отцу, лежащему на больничной койке; но, думаю, что даже те, кто посвящает себя писательскому ремеслу, иногда сомневаются в его серьезности. Что в нем общего с настоящей работой?

Когда Джон Чивер писал рассказы, он вставал утром, одевался так, будто собирался в офис, и спускался в лифте вместе со всеми служащими, которые, доехав до первого этажа, спешили каждый по своим делам. Если кто-то хотел пропустить его, он говорил: «Нет, спасибо, я не выхожу». В ответ он получал удивленный взгляд – лифт ведь на первом этаже! Но все было правильно: Чивер спускался ниже, в подвал, в ад. Он заходил в маленькую кабинку, снимал костюм, складывал его, а затем в нижнем белье садился за пишущую машинку и создавал свои рассказы. В полдень он снова надевал костюм и поднимался в лифте вместе с офисными служащими, возвращавшимися домой на обед.

Чивер чувствовал необходимость маскироваться, находясь среди людей, живущих обычной жизнью, поскольку невозможно заставить их понять повседневную жизнь