рассказанное им, а он смотрел в мои, словно говоря: я знаю, что ты делаешь, но спасибо тебе. Ну, или что-то вроде того. Кто знает.

В тот день я сказал ему, что читаю «Детей полуночи», но не из-за той самой фразы об отсутствии, а из-за эпизода с доктором с огромным носом. Мой отец был человеком с самым большим носом, какой я видел в своей жизни. Это был особенный нос, по форме напоминающий идеальный разносторонний треугольник. У многих на носу видны впадинки или горбинки, но не у отца: его нос был абсолютно прямым. Сам отец считал свой нос выдающимся; не знаю, был ли он таким уж выдающимся, но такой надо было еще поискать – это точно. Дома над носом моего отца всегда подшучивали, и он всегда благосклонно принимал эти шутки. Поэтому я решил рассказать ему об эпизоде из «Детей полуночи».

В романе Рушди доктору с большим носом поручают лечить девушку, но при исцелении ее недугов доктор может видеть ее тело только через простыню с отверстием диаметром около двадцати сантиметров. Девушка постоянно болеет, год за годом, и каждый раз страдают разные части ее тела: большой палец левой ноги, правая лодыжка, икра, колено, бедро… Одну за другой девушка показывает их врачу через отверстие в простыне. Болезни постепенно поднимаются выше и охватывают верхнюю половину тела пациентки, минуя интимные места. Доктор удивляется: как так получается, что болячки всегда поражают разные места? «А это только доказывает, что вы – хороший доктор. Лечите раз и навсегда», – отвечает отец девочки. Через три года после того, как она становится его пациенткой, доктору приходится лечить ее грудь. К этому времени он уже влюбился в своеобразный коллаж из осмотренных им в разное время кусочков женского тела, а в деревне уверены, что отец пытается свести свою дочь с доктором. Наконец приходит черед головной боли: доктор наконец может взглянуть на лицо девушки и находит его красивым. А что же сама пациентка? До сих пор она видела только руки доктора сквозь дырку в простыне. Когда же она наконец видит лицо человека, который станет ее мужем, первое, что она говорит: «Но Боже мой, доктор, вот это нос!».

Отец улыбнулся, и его крохотные зубы обнажились. Они всегда были маленькими, но у меня создалось впечатление, что они стали еще меньше. Я думал, что, когда его лицо исхудает, нос будет выделяться на нем, но и он, казалось, уменьшился тоже. Отец весь уменьшался, он исчезал. По крайней мере моя история о докторе и простыне заставила его улыбнуться. Возможно, это была последняя улыбка, которой я добился от отца, – не помню, чтобы он с того момента улыбался.

Мама говорила, что после моих визитов он был доволен, но измотан, потому что слишком много разговаривал. Я думал, что он одинаково разговаривает со всеми, кто его навещает, но, видимо, так воодушевлен он был, только когда рядом находился я. Мне стало интересно, был ли я для отца особенным, хотел ли он говорить со мной, потому что я – это я, потому что он был моей Вирджинией Вулф, а я – его Кэтрин Мэнсфилд. Или, может, причина его разговорчивости была в желании скрыть, насколько мы отдалились друг от друга до того, как он заболел? Если бы мне пришлось биться об заклад, я бы сказал, что отцу просто нравилось со мной разговаривать. Но кто знает, да и какое это теперь имеет значение?

Мы с ним оба были согласны с тем, что жизнь состоит из историй, и они были нашей любимой игрой. Именно они заставляли его улыбаться и показывать свои крошечные зубы. Когда человек умирает, вы не говорите с ним о Боге, смерти, науке или загробной жизни – вы рассказываете ему истории, чтобы он улыбнулся. Позже, в траурном зале, вы делитесь этими же историями с семьей и все вместе смеетесь, будто играете в попытки скрыть боль. Разве это не лучшее доказательство того, что нет более важной игры, чем рассказывать истории?

6

Игра

Павиан Томаса Бернхарда

Австрийский писатель Томас Бернхард узнал о смерти матери, читая газету в санатории, куда его поместили. Когда Бернхарду еще не исполнилось и двадцати, он был уже больным человеком. В семнадцать лет он простудился, разгружая грузовик с картофелем, а затем слег вновь, поскольку поспешил вернуться на работу. С тех пор у него было хроническое заболевание легких, и он периодически попадал в больницу до самой смерти в 1989 г. По словам доктора Петера Фабиана, сводного брата Томаса, именно химиотерапия помогла ему прожить до пятидесяти восьми лет. Это гораздо дольше, чем могли предположить его врачи.

Так вот, Бернхард прочитал известие о смерти матери в санатории. Оно не застало его врасплох: писатель знал, что у нее рак матки и ее состояние очень тяжелое. В последний раз, когда ему разрешили покинуть клинику на пару дней, он навестил мать, но они едва смогли перекинуться парой фраз – близость смерти не позволяла словам сорваться с языка. Как я уже говорил, мы с отцом выходили из этого тупика, рассказывая друг другу истории, а Бернхард и его мать этого не делали. Какую еще тему для разговора можно предложить человеку в такой ситуации? Прошлое – болезненно, настоящее – ужасно, будущее – дурная шутка.

Мать Бернхарда звали Герта Фабиан. Томас прочитал в газетном некрологе, что умерла некая Герта Павиан, но не сомневался, что речь идет о его матери. Но это не значит, что ошибка не показалась ему обидной.

Однако в тот момент боль затмила любую обиду. Несмотря на сложные отношения с матерью, Томас любил ее, хотя эта любовь с трудом поддавалась рациональному объяснению. Его отец ничего не хотел знать о сыне; возможно, он даже изнасиловал Герту. Говорят, что Томас внешне был его точной копией, поэтому в детстве, смотря на него, Герта видела в нем не только сына, но и насильника – и в ответ его оскорбляла: называла никчемным и яблоком раздора, говорила, что он во всем виноват. Герта никогда не упускала возможности дать Томасу понять, что его рождение разрушило ее жизнь, но он любил ее, она была одной из тех немногих людей, которые были у него в мире.

Томасу разрешили присутствовать на похоронах. Будущий писатель облачился в траурные одежды и с тяжелым сердцем сопровождал гроб матери. Но в середине похоронной процессии мысли Томаса вернулись к некрологу в газете. Он вспомнил Герту