Павиан. Образ длинноносой обезьяны с розовым задом наложился на воспоминания о лице его матери, женщины с крупным носом, похожим на павианий. И Томас ничего не мог с собой поделать: сначала у него на лице появилась простая улыбка, потом она переросла в хихиканье, а вскоре и в приступ хохота прямо во время похорон. Томас, устыдившись, поспешно покинул кладбище, вернулся домой и стал думать, как будет смотреть в глаза близким, когда они вернутся после прощания с Гертой Павиан.

Люди, которые говорят «вар-вар-вар»

Этот случай напоминает нам об особенности языка, о которой мы иногда забываем: каждое слово само по себе игра, и, следовательно, выражение «игра слов» не более чем тавтология. Язык напоминает нам о своем игровом характере в самый неподходящий момент, как это случилось с бедным Томасом Бернхардом на кладбище.

Голландский историк Йохан Хёйзинга писал, что вся человеческая культура берет начало в игре. В книге «Homo ludens: Человек играющий»[53], классическом исследовании на эту тему, он говорит, что наш вид правильнее называть Homo ludens, а не Homo sapiens. Но подождите, разве мы не говорили, что правильнее было бы называть нас Homo narrans? Неужели я противоречу сам себе? Вы увидите, что, если следовать объяснению Хёйзинги, такого противоречия нет.

Хёйзинга утверждает, что игра уже присутствует в языке: за каждым выражением, которое мы используем, стоит метафора, говорит он, а за ней – игра слов.

Возьмем один пример из тысячи: «варвар» – одно из слов, которым греки называли своих врагов-персов. Но был ли этот выбор случайным или он чем-то обосновывался? Они называли персов варварами, а почему бы не могли назвать их, скажем, ассасинами? Для греков язык персов звучал как повторение слога вар, что-то вроде вар-вар-вар, отсюда и взялось это прозвище. Слово же ассасин происходит от названия шиитской секты хашашинов, членам которой, помимо большого мастерства в убийствах, было свойственно, по мнению их противников, пристрастие к гашишу; слово «хашашин» как раз и означало «употребляющий гашиш». Как видите, вариант, который выбирает язык, редко бывает случайным или взаимозаменяемым. Даже если со временем мы перестаем осознавать, откуда произошло то или иное слово, оно обычно рождается из метафоры, а значит, как говорит Хёйзинга, из игры.

Но давайте продолжим разговор о варварах. Греки распространили это название на другие неперсидские иноземные народы, особенно на те, чьи политические и социальные структуры считали примитивными. Римляне заимствовали его и использовали для обозначения воителей с севера. Когда Аларих и его вестготы разграбили Рим в 410 г., римляне заявили по-латыни, что варвары подвергли их разграблению (exspolium). Слово exspolium происходит от индоевропейского корня spel, означающего «отделять». Сам exspolium заключался в том, чтобы сдирать с животных шкуры, оставлять мясо и выбрасывать остатки. То есть когда вестготы предавали Рим огню и мечу, римляне говорили что-то вроде «люди, которые говорят вар-вар-вар, сдирают с нас шкуру, как с животных, забирают мясо, а остальное выбрасывают». Теперь вы понимаете, что язык – это игра? И эта игра иногда происходит в ситуациях даже более драматичных, чем история Томаса Бернхарда и его матери-павиана. Мы не могли бы винить римлянина, рассмеявшегося при мысли о комических поворотах языка, когда вестготы грабили его город.

Истории, мифы, обряды, легенды и басни – это еще один этап в игре языка. И здесь я снова должен назвать писателей большими детьми, которые никогда не переставали играть. Они решили по-прежнему смотреть на мир глазами ребенка и сделать игру своим ремеслом. Итало Кальвино сказал о Марке Твене, что тому в руки можно дать любой текст, любое нагромождение слов, хоть накладную на мясные консервы, поставляемые генералу Шерману, и на этом материале он мог построить рассказ. Именно поэтому Кальвино называл Твена хугларом[54] писательства. Испанское слово «хуглар» происходит от латинского iocularis (забавный, смешной, веселый) и, следовательно, от ioculo – «маленькая игра или радость». Истории – это, по сути, маленькие радости, которые делают жизнь стоящей. Но мы увидим, что они представляют собой и нечто большее.

Эгейский царь, бросающийся в море

Томас Бернхард написал все свои произведения, когда у него уже развилось серьезное заболевание легких. (Даже как-то странно, что в этой маленькой книге так часто упоминаются респираторные заболевания.)

Бернхард писал, что в санатории, наблюдая за пациентами с капельницами, он не мог отделаться от мысли, что его окружают марионетки, которых дергает за ниточки какой-то бог-шутник. Одной из немногих практических функций, которые я выполнял, навещая отца, было то, что я не давал трубке, соединяющей воздушный баллон с кислородной маской, перекручиваться. Отец уже много дней находился в больнице и не знал, как лучше лечь. Он с трудом ворочался туда-сюда, а трубка все время так и норовила перекрутиться. Однако она была последней ниточкой, связывавшей его с жизнью. Когда эта нить оборвется, мой отец станет не более чем куском дерева, который мы превратим в пепел и выбросим в море.

Незадолго до смерти отец сказал, что хотел бы покоиться в море, омывающем город его детей. Когда мы, исполняя его желание, собрались у скал, где тридцать лет назад сел на мель корабль под названием «Эгейское море», мы знали, что бросать пепел в воду запрещено. Это, наверное, был единственный раз, когда я сознательно нарушал правила. Но в романах даже у заключенных перед расстрелом спрашивают об их последнем желании и исполняют его. Я думаю, что мой отец, который никогда в жизни ни о чем другом не просил, заслуживал оказаться после смерти там, где хотел. Если существует оправданный повод нарушить правила, то это как раз он. На месте, где когда-то находились остатки «Эгейского моря», мой старший брат развеял прах нашего отца. Когда его поглотили волны, я вспомнил, что афинский царь Эгей бросился в море, носящее с тех пор его имя, поскольку решил, что Минотавр убил его сына Тесея.

То, что море в итоге заберет моего отца, было для меня самым логичным финалом. Окончательно похитив отца, океан стал моим главным врагом. Мои детские воспоминания об отце – это скорее воспоминания об отсутствии, чем о присутствии; на восемь месяцев в году море забирало его, словно дань Минотавру. Мои воспоминания детства об отце – это мама, которая покупает мне лакрицу перед тем, как попрощаться с ним на вокзале, и говорит мне: кусай посильнее, чтобы не плакать.

Вспоминая прошлое, я могу сказать, что впервые осознал отсутствие отца примерно в шесть лет. Мать тогда отправилась навестить его во время стоянки