писателя. В лифте Чивер принуждал себя выглядеть как все, он надевал маску, потому что всегда считал себя мошенником, фикцией. Настоящим вымыслом для Чивера были не его рассказы, настоящим вымыслом был он сам.

Пока я это пишу, в кафетерий, где я работаю, зашли несколько знакомых женщин, я поприветствовал их улыбкой и почувствовал себя неловко: может, стоит подойти к их столику и поговорить? Вероятно, я веду себя невежливо? Но это же мой офис! Что бы обо мне подумали, если б я пришел к знакомому на работу, сел рядом и смотрел, улыбаясь, а потом сказал: «Господи, какой невежа, он не обращает на меня внимания и продолжает трудиться»?

Это напоминает мне исторический анекдот, который рассказывала Алехандра Писарник о Хасинто Бенавенте, втором лауреате Нобелевской премии по литературе из пишущих на испанском языке. Драматург, сидя в театре, глубоко задумался, погрузившись в редактуру своей пьесы «Страстотерпица» (La Malquerida), и вдруг почувствовал, что его постукивают по плечу. Какой-то зритель интересовался, не знает ли писатель, где туалет. Бенавенте не мог поверить, что его работу прервали ради этого: разве стал бы тот же самый человек врываться в операционную, чтобы спросить врача, где можно облегчиться? «Дверь вон там, слева, – ответил Бенавенте, глядя на руку, которой вопрошавший коснулся его плеча, словно на голубя, опорожнившегося на его пиджак. – Вы не ошибетесь, – добавил он, – на ней есть небольшая табличка с надписью “Джентльмены”. Но не беспокойтесь, не обращайте внимания на табличку и входите».

Моя камера стала настоящей тюрьмой

Фильм «Цезарь должен умереть», снятый братьями Тавиани, рассказывает историю театральной постановки пьесы Уильяма Шекспира «Юлий Цезарь». Пока ничего необычного нет. Но особенность фильма заключается в том, что по сюжету пьесу играют заключенные римской тюрьмы Ребиббия, и играют в фильме настоящие заключенные, многие из которых приговорены к длительным срокам за страшные преступления. В фильме показана повседневная жизнь на репетициях, а сюжет о Бруте, Кассии, Антонии и Цезаре переплетается с тюремной жизнью.

Кульминация – это спектакль в зале, заполненном публикой из внешнего мира; постановка заканчивается громовыми овациями. Затем камера следует за заключенными обратно в их камеры. Мы видим, как за одним из них закрывается массивная дверь, и слышим лязг засова. Затем заключенный произносит потрясающую зрителя фразу: «С тех пор как я открыл для себя искусство, моя камера стала настоящей тюрьмой».

Во время фильма я подумал: когда в последние дни жизни отца в больнице я выходил за дверь и мы переставали делиться историями, он возвращался в тюрьму, на которую его обрекала нехватка кислорода. Я размышлял над идеей Хёйзинги о том, что игра – это нечто избыточное; потребность в игре, утверждает он, не является настоятельной и настолько же важной, как реальная жизнь. Но сила притяжения историй так велика, что они могут превратить в реальность то, что кажется нам второстепенным и не слишком интересным. И для этого, как мы увидим в следующей главе, необязательно быть запертым в больнице или тюрьме.

Если только мы не называем тюрьмой то, что другие зовут жизнью.

7

Значение

На часовой фабрике

В автобиографическом произведении «Неграмотная» (L'analphabète) Агота Кристоф рассказывает, как после подавления венгерского восстания советскими танками в 1956 г. она решила нелегально перейти границу с Австрией. И вот как-то раз ночью она пересекла лесистую местность вместе с мужем, новорожденной дочерью и еще семью людьми. Обнаружь их пограничники, посадили бы в тюрьму или просто расстреляли на месте. Муж Аготы нес на руках ребенка, сама Агота шла за ним с двумя сумками: в одной бутылочки с соской и подгузники, в другой – словари. Агота знала, что ее дочь не выживет без молока; а еще знала, что упадет духом, если не сможет понимать людей, говорящих на чужом языке.

Через Австрию они попали в Швейцарию, где их разместили в казарме в Лозанне. По воскресеньям швейцарские семьи собирались вокруг, чтобы посмотреть на них через забор, и совали им шоколад и апельсины, словно кормили обезьян в зоопарке.

Агота нашла работу на часовой фабрике в Невшателе. Каждое утро она вставала в половине шестого, отводила дочь в ясли и шла на фабрику. В пять часов вечера Агота уходила с работы, забирала дочь и возвращалась домой. По словам Аготы, она преуспела: из квартиры с одной спальней она переехала в ту, где спален было две. А вот счастья не прибавилось. Останься Агота в Венгрии, у нее было бы меньше денег и свободы, но, возможно, больше счастья.

Работа на часовой фабрике очень символична. Там невозможно убежать от времени, время никогда не останавливает свой ход. Агота скучала по своей стране, питание на фабрике было настолько другим, что в течение года она в полдень ела на обед только хлеб, запивая его кофе с молоком. Но больше всего она тосковала по разговорам, чтению, языку. По историям. На фабрике почти не было места для разговоров; коллеги учили ее самым полезным фразам на французском, когда запирались в туалете, чтобы сделать четыре быстрые затяжки. Агота начинала понимать язык, но не умела ни читать, ни писать на нем. Когда она говорила с дочерью по-венгерски, у ребенка удивленно расширялись глаза от звуков, которые издавала ее мать. Те немногие книги на родном языке, которые попали Аготе в руки, она уже прочитала. Она находилась в подвешенном состоянии. Без слов, без историй жизнь была простым выживанием. Она узнала, что из группы беженцев, прибывших вместе с ней в Швейцарию, двое вернулись в Венгрию, хотя знали, что там их ждет тюрьма. Четверо других покончили жизнь самоубийством.

Агота записалась на летний курс в университете, чтобы научиться читать по-французски. Ну а тем временем писала стихи на венгерском языке. Именно эти истории спасут ее. Спасут от желания вернуться в свою страну или от чего-то худшего. Истории могут быть частью нашей сущности как Homo ludens, но, в отличие от того, что Хёйзинга говорил об играх, они ни в коем случае не «избыточны» по сравнению с выживанием. Пример Аготы Кристоф говорит нам скорее об обратном: если мы лишены историй, избыточно – выживание.

Я убежден: мы, человеческие существа, находимся в точке пересечения Homo ludens и Homo narrans.

А вот и еще один пример.

Язык и единственный его носитель

В 1911 г. в окрестностях скотобойни в небольшом калифорнийском городке Оровилл был обнаружен коренной американец, бродивший в поисках пищи. Уставший и оголодавший, он выглядел потерянным