очень молодым; тогда ему было пятьдесят два года, мне скоро исполнится столько же. Я смотрю на отца – в руке сигарета, взгляд довольного собой человека – и думаю, кем же он был. Как мало я знал о нем помимо его отцовских качеств. Интересно, задумывался ли я когда-нибудь, как жил мой отец, когда он еще не был моим отцом?

Когда я навестил отца в больнице в четвертый раз, он сказал: ему кажется, что у него остается слишком много непрочитанных книг. Я постарался не обращать внимания на мрачноватый подтекст его слов и ответил, что знаю лишь немногих людей, прочитавших столько же, сколько он, и добавил, что помню его всегда с книгой в руках, сидящим на диване при включенном телевизоре. Ему не мешал шум, он обладал замечательной способностью абстрагироваться и уходить в себя. Отец так погружался в истории, что можно было стену сверлить у него за спиной, а он продолжил бы читать, не поднимая взгляда и повторяя вполголоса отдельные фразы. Иногда он издавал ироничный смешок, словно посмеиваясь над героями, или недоверчиво хмыкал, но не отрывался от чтения. Я спросил себя: задумывался ли я когда-нибудь, как жил мой отец, когда он еще не был моим отцом и не читал?

Когда я навестил отца в больнице в четвертый раз, он сказал: возможно, это правда, – чем больше читаешь, тем больше понимаешь, как мало прочитал. Эта фраза не более чем банальность, а банальности, как правило, слабы и безжизненны, как равнодушные объятия, но когда это произносит человек, который вот-вот умрет, человек, знающий, что никогда больше не прочтет ни одной книги, то от таких объятий перехватывает дыхание. На занятиях по писательскому мастерству я советую избегать клише вроде «сгораю от желания», если только ваш персонаж не Жанна д'Арк на костре. Я никогда не думал, что моя глупая шутка может пригодиться в реальной жизни.

На мгновение мы замолчали. В палате было тихо с тех пор, как выписали пациента, лежавшего по ту сторону занавески. Любое изменение положения товарища по палате негативно сказывается на том, кто остается в больнице. Есть два варианта: либо товарища по палате отправили домой, что может отрицательно повлиять на настрой оставшегося, либо же он умер, что никак нельзя назвать ободряющим событием. И потом, когда привыкаешь к кому-то – к его храпу, стонам, посетителям, – трудно начинать все сначала.

Я сказал отцу: чем дольше живу, тем больше понимаю, как мало прожил; это был глупый ответ умирающему, но я говорил от чистого сердца. В молодости я думал, что все когда-нибудь произойдет, торопиться некуда, но теперь я понял: многое из того, о чем я мечтал, не произойдет никогда. Не думаю, что у меня когда-нибудь будет такой же взгляд довольного собой человека, как у отца на той фотографии.

Он на секунду задумался, а потом спросил, смотрю ли я какой-нибудь сериал. Я был рад, что отец сменил тему. Не очень помню, о чем мы говорили потом, но знаю, что в какой-то момент отец произнес фразу, которая не слишком вязалась с нашим разговором: «Что может знать об Англии тот, кто знает только Англию?».

А я притворился, что не слышал его. Мой отец часто произносил фразы, не имевшие ничего общего с темой разговора. Помню, однажды, когда я был еще ребенком, мы вместе пошли в видеопрокат, и отец захотел взять документальный фильм 1960-х под названием «Собачий мир» (Mondo Сane)[66]. Он состоял из маленьких сцен, в которых показывались ужасные вещи, происходящие по всему миру. Наверное, режиссеры хотели показать, что человек – это дерьмо без границ. Помню только, что мне было скучно смотреть этот фильм и что в последующие дни мой отец в каждый разговор вставлял фразу вроде «О, этот грязный мир» или «Что за собачий мир». Я в таком случае ни о чем не спрашивал и не пытался выяснять, к чему это сказано, потому что было очевидно: отец хочет втянуть тебя в разговор на интересующую его тему. Так что в больнице, после фразы об Англии, я последовал инстинкту, который оттачивал с детства, – не клевать на брошенную им приманку – и перевел разговор в другое русло.

Но фраза запала мне в голову. А вернувшись домой, я поискал ее и обнаружил, что она из стихотворения Киплинга «Английский флаг». Киплинг рассказывал родителям о некотором высокомерии англичан, которые считают свою страну самой лучшей, не зная никакой другой. Его мать ответила: «Я думаю, ты хочешь сказать: “Что может знать об Англии тот, кто знает только Англию”»[67]. Любопытно: одна из самых знаменитых строк Киплинга на самом деле принадлежит его матери. А теперь мой отец с ее помощью хотел мне что-то сказать. Но я оборвал его, и фраза повисла в воздухе. Может, он собирался сказать, что я слишком сосредоточен на себе? Он имел в виду это? Или критиковал мой эгоцентризм: что может знать о себе тот, кто знает только себя? Или упрекал в том, что я думаю о других только с точки зрения той роли, которую они играют в моей жизни?

У меня есть только одна фотография отца. В небольшой работе «Исследуя горе»[68], где К. С. Льюис, писатель, изображенный на витраже в Огайо, рассказывает о том, как страдал после смерти жены, он проклинает себя за то, что у него нет ни одной ее хорошей фотографии. Однако позже он счел это благом. «Я любил свою жену, – говорит он, – а не предмет, похожий на нее».

Я подозреваю, что пишу эту книгу для того, чтобы она в каком-то смысле стала фотографией отца, которую можно поставить рядом со снимком, где он с сигаретой в руке; я стараюсь воссоздать его таким, каким он был. Думаю, я пытаюсь узнать отца, знакомясь с авторами, которыми мы оба восхищались. Наверное, сейчас, после его смерти, я хочу компенсировать то, что при его жизни я проявлял недостаточно любопытства. Но, опять же, боюсь снова впасть в эгоцентризм. Когда Караваджо писал «Давида с головой Голиафа», он создавал образ Давида, опираясь на то, как сам выглядел в молодости. Рисуя же отрубленную голову великана, он брал за основу собственную внешность в зрелом возрасте. Я думаю, что мы, писатели, похожи на Караваджо. О чем бы ни писал писатель, он всегда пишет о себе.

8

Опыт

Вазы и ложки Достоевского

1 октября 1866 г. друг застал Достоевского удрученным: