тот подписал кабальный договор с издателем и должен был сдать ему роман к 1 ноября, иначе мог оказаться в тюрьме. Что писателю оставалось делать? Даже если бы он создал черновик за месяц, а это почти подвиг, он не успел бы его начисто переписать. Друг сказал ему, чтобы Достоевский не беспокоился, – он знает основателя первых в России курсов стенографии и попросит его о помощи. Через три дня в дверь квартиры Достоевского постучалась лучшая ученица этих курсов Анна Григорьевна Сниткина с папкой и остро заточенными карандашами, которые она купила специально для предстоящей работы.

Когда Достоевский открыл дверь, Анне показалось, что он выглядит гораздо старше своих сорока пяти лет, которые вот-вот должны были ему исполниться. Как-то раз во время эпилептического припадка он упал и повредил правый глаз; теперь глаза, непохожие друг на друга, придавали ему странный вид.

Семнадцатью годами ранее Достоевский был приговорен к смерти за связь с революционными кружками. Его не казнили, но наказание, которому он подвергся, сломило бы любого. Достоевского вместе с двумя другими заключенными поставили в ряд перед расстрельной командой, а затем привязали к деревянному столбу. Когда офицер крикнул «огонь», залп не раздался. В течение нескольких минут Достоевский был уверен, что умрет. Один из его товарищей по этой мрачной церемонии в тот день лишился рассудка и так и не смог потом прийти в себя. Федор отбыл пять лет каторги в Сибири, где, по одной из версий, у него и начались эпилептические припадки.

Достоевский начал диктовать Анне Сниткиной первые страницы «Игрока», и она заметила, что литература оживила его: теперь он выглядел моложе своих лет. У них установился определенный распорядок дня: они работали каждый день с двенадцати до четырех. Достоевский диктовал ей в три этапа, каждый продолжительностью чуть более получаса, остальное время они пили чай и разговаривали. Наметилась любопытная параллель: писатель создавал свое произведение и в то же время начал ухаживать за Анной.

Анна в первый же день заметила, что в скромном жилище Федора бросаются в глаза китайские вазы и серебряные ложечки, которые он выкладывал при чаепитии. В один прекрасный день и вазы, и ложечки исчезли. Достоевский объяснил Анне, что вынужден был заложить их под давлением кредиторов.

29 числа Федор завершил диктовку «Игрока», а 30-го Анна закончила переписывать текст у себя дома. Они успели как раз вовремя. Роман был написан всего за 26 дней. Через неделю они обручились.

Но то, что роман назывался «Игрок», не могло быть случайностью. Анна должна была связать это обстоятельство с исчезновением ваз и чайных ложек. После свадьбы они с Федором уехали в Германию, и там игровая зависимость писателя усугубилась. Он пропадал каждый день и проигрывал все, что было. Когда он заложил часы, Анна не знала, во сколько Федор на этот раз вернулся домой. Затем он заложил обручальное кольцо Анны. Когда у них появилось достаточно денег, чтобы выкупить это кольцо, Федор отправился в ломбард, но свернул с дороги и проиграл все в рулетку. Вернулся он домой в плачевном состоянии, называл себя паразитом, говорил, что он никчемный человек.

Наверное, Анна думала, что могла бы предвидеть все это в период ухаживаний. Разве в Достоевском все это не проявлялось? Разве всего этого не было видно, пока он диктовал «Игрока»? Откуда еще, кроме как из собственного опыта, по мнению Анны, он мог почерпнуть идеи, чтобы написать роман за месяц?

Жозе де Желтогруд

Откуда берутся идеи? Думаю, любой писатель чаще всего отвечает именно на этот вопрос. Нил Гейман признавался: ему всегда казалось, что его ответ читателей разочаровывает. По словам писателя, они бы хотели от него услышать нечто вроде такого: «За пару минут до полуночи я спускаюсь в погреб, бросаю несколько козьих костей, а затем дверь сама собой открывается, внутрь что-то влетает, взрывается и превращается в таблетку, похожую на шоколадную конфету; я ее съедаю – и вот она идея».

Но таких таблеток не существует. Достоевский, вынужденный написать роман за тридцать дней, опирался на свой личный опыт. Я не хочу сказать, что выбор идеи – это непременно сознательное решение. На самом деле все обычно происходит автоматически. Те самые козьи кости Нила Геймана – это наша жизнь, наш опыт и люди, которые нас окружают.

Расскажу вам еще одну историю.

Когда отец Жозе Сарамаго пришел регистрировать новорожденного сына, чиновник спросил, какое имя тот хочет дать ребенку. «Такое же, как у меня, – ответил отец, – его будут звать Жозе де Соуза, как и меня». Чиновник кивнул, а затем записал: «Жозе Сарамаго».

Может, это была шутка, а может быть, чиновник даже не обратил внимания на слова отца мальчика. В деревне Азиньяга региона Рибатежу все знали эту семью как Сарамаго, хотя это было прозвище, а не фамилия. Так в Португалии называли дикую редьку, чьи желтые цветы распускаются в конце весны, и никто толком не знал, почему ее название прицепилось к семье будущего писателя. В деревнях принято называть семьи по прозвищу. Сам Сарамаго считал, что ему повезло; несомненно, все могло быть гораздо хуже. В деревне моей жены члены одной семьи почему-то известны как Желтогруды, и у каждого из них это прозвище идет сразу после имени. Другими словами, сегодня у нас мог быть, например, нобелевский лауреат по имени Жозе де Желтогруд.

В течение трех лет никто не обращал внимания на имя в свидетельстве о рождении. Примерно в это время семья переехала в Лиссабон; Жозе де Соуза нашел там работу. Отцу писателя удалось сделать так, чтобы никто в столице не знал прозвище Сарамаго: оно казалось каким-то провинциальным, пережитком той жизни, которую он оставил позади, – теперь он был просто еще одним лиссабонцем. Но когда мальчика записывали в школу, потребовалось его свидетельство о рождении, и вот тогда-то и выяснилось, какую злую шутку сыграл с ними чиновник. Правила есть правила, и ученик был записан как Жозе Сарамаго. Отец сделал вид, что ничего не произошло, и думал, что никто не будет ничего выяснять. Но в школе что-то заподозрили – а вдруг этот Соуза не отец мальчика? Случился настоящий скандал! Бедный Соуза был вынужден пойти к директору школы и объяснить ему всю историю с прозвищем, деревней, чиновником и так далее. В те времена бюрократия была возведена в ранг закона, и в школе отцу сказали: из документов следует, что мальчик – Сарамаго, а значит, и сам отец тоже должен быть Сарамаго. По словам писателя, это первый и единственный случай, когда сын