назад. Сержант притянул красавицу к себе, обхватил ее двумя руками, но еще взирает на нас. Он любопытен, он интересуется, чем все это закончится.

А ничем! Что ж я — дурак сейчас заводиться? Разворачиваюсь и первым направляюсь в темный угол двора. Всё! Теперь для Сержанта я — человек потерянный.

Слушаю шаги идущего за мной Шпили. Слегка шаркающие. Небрежные. Беспечные. Но я не оборачиваюсь, рано.

Вступаю в темную часть двора, приближаюсь ко входу в подвал, облокачиваюсь на дверь, жду.

Появляется Шпиля. Начинает в темноте возиться с ключами и висячим замком. Никак не попадает одним в другое. Сопит.

Смотрю через весь двор на деревянное крыльцо. Сержант, похлопывая по заду недокрашенную блондинку, пропихивает ее в дом. Она игриво сопротивляется. Но длится это недолго. Они исчезают в доме.

Теперь — время. Промедление смерти подобно. Короткий взмах руки — и Шпиля, дернув шеей в месте удара, со стоном обваливается. Карты белыми листьями выскальзывают из его ладони.

Сержант, уловив посторонний шум, выглядывает из проема двери.

Я падаю на Шпилю, прижимаю его к земле и затихаю.

— Ну как там? — Сержанту лень всматриваться в темноту, и он, для проверки, подает голос. Все такой же недовольный.

— Нэрмэльнэ! — подражаю Шпилиной интонации и внимательно гляжу на Сержанта. Тот удовлетворенно кивает и опять исчезает в доме.

Поднимаюсь на четвереньки. Как волк, обхожу лежащего Шпилю. Ухватив его одной рукой за шиворот, оттягиваю за погреб.

Обратно возвращаюсь по-человечески. Опустевший двор выглядит дружелюбно. Берусь за ключ и замок. Сейчас как раз и надо сматываться, удобней не будет.

Поворачиваю ключ. Замок щелкает, отпускает левую дужку, и — как удар в спину — ржавое дребезжание звонка: короткое, короткое, длинное.

На крыльцо вылетает Сержант. На ходу застегивает джинсы и бежит к воротам.

Я вынимаю ключ из замка.

Сержант разводит в разные стороны большие деревянные половинки, и тяжелый темный «Мерседес» с зажженными фарами по-царски вкатывает во двор. Моё сердце автолюбителя застывает, завороженное величественным зрелищем.

Белые лучи движутся в мою сторону, приближаясь и ощупывая всё вокруг, словно змеиным языком. Мой мозг еще опьянен шикарным авто, как женщиной, но инстинкт бросает меня в темноту.

Я прыгаю, успевая кончиками пальцев защелкнуть замок.

Два луча освещают дверь в погреб, будто на ночных маневрах. Лежу в тени дерева и с ужасом смотрю, как предательски качается замок. Сглатываю слюну. Понимаю, что если замок увидят, мне — конец.

Но «Мерседес» глушит свой мотор. Свет гаснет. Наступает мирный летний вечер. В разных концах двора сверчки начинают свои сольные партии. А я вытираю рукавом выступивший на лице пот. Будь оно все проклято!

Из машины появляются четверо: видавший виды шофер с усами и поношенным, словно старая кожанка, лицом; два телохранителя — высокие молодые парни, почти мальчики (или это мне так кажется с моего отдаленного поста?); и полный мужчина в кремовом летнем костюме. По тому, как он вылезает — медленно и тяжело, — как стоит, наслаждаясь воздухом, как, подняв голову, отдыхает, всматриваясь в звезды, и как все вокруг почтительно ждут, я понимаю: приехал Барин.

И еще я почувствовал, лежа на сырой земле и зарабатывая радикулит, — Барина мне никак не обойти. Его фигура сразу наполнила двор ароматом хозяина. А создавшаяся ситуация начала приобретать привкус законченности.

Барин оторвал взгляд от звезд. С большим сожалением перевел его на стоящего перед ним Кебана и что-то сказал.

Я ничего не услышал. Голос у Барина приятно рокотал, но был тих и необычайно приглушен. А в этом кинозале мне, увы, досталось место в заднем ряду, куда звук доходит только по воскресеньям.

Но я хотел слышать. Я должен был слышать. Я осознавал: в этом мое спасение. И я пополз, вспоминая все навыки, полученные на военной кафедре и на месячных сборах у кромки туманных болот.

Я двигался по всем правилам жестокой пластунской войны. Утром здесь найдут длинный извилистый след в застывшей грязи и сочинят новую красивую легенду о Принце-змее, приползавшем по ночам к своей белокурой невесте.

Сколько мне удалось преодолеть по мокрой скользкой поверхности, я не знаю. Не мерил. Но мышцы, отвыкшие от такой окопной жизни, стали ныть и уже не слушали моих приказов.

И потому, когда до моего жаждущего слуха донеслись слова «…клянутся, что не брали», брошенные уставшим голосом Барина, я тут же с благодарностью замер.

— А Плотник? — допытывался Кебан.

— Я же сказал: все!

— И дернуло тебя связаться с этим французским барахлом. А я тебя, Барин, предупреждал…

— А я твоим предупреждением еще тогда подтерся. — В голосе Барина появилась власть. — Ты не уберег, с тебя и спрос. Иди и молись до утра, чтоб Господь тебе помог. А я прилягу, устал. — Барин мягким движением пухлой ручки отстранил Кебана и направился к крыльцу. — У Ля-ля вычистили?

— До клаптика. Он потом звонил, предупредил, что объявился какой-то тип, нюхает вокруг нашего дела.

— И кто? — Барин не выразил ни удивления, ни заинтересованности. Я даже обиделся.

— Я сунул его в погреб. Показать?

— Утром разберусь. — Барин стал подниматься по деревянным ступенькам. За ним потянулась вся свита.

Двор обезлюдел, затих. Только «Мерседес», еще не остывший от мотаний по городу, покуда бодрствовал и оглядывал все вокруг из-под полуприкрытых век.

Поднимаюсь на ноги. Заправляю в брюки вылезшую из-за пояса рубаху. Впереди она мокрая и неприятно липнет к телу. Я отряхиваюсь, как курица после дождя, и прикидываю возможные варианты.

Лучшим мне представляется следующий: минут за пять, не более, пока вся компания находится в доме, открыть погреб, вытащить из каземата Гришаню, доказать, что я ему не враг, и уйти через калиточку в воротах. Особенно счастливым будет конец, если мы по дороге не вляпаемся в драку.

Я полез в карман за ключами, чтобы запустить военную машину в действие. Но на одном из углов дома вспыхнули две красные полусферы плафонов. Ключи по-прежнему тянулись из кармана, а до меня вдруг начало доходить, что это за плафоны.

Я внезапно понял, для какой цели они там присобачены и почему от них тянутся проводочки — по дому, по забору и по воротам с калиточкой. Сунься мы теперь к выходу, завоет сирена, выскочат добры молодцы и нафаршируют нас дерьмом.

Я стоял, ошарашенно глядя на сигнализацию. Западня захлопнулась. Хочешь — спускайся к Гришане, хочешь — отдыхай на травке до утра.

С сожалением вынимаю пустую руку из кармана. Ключи остаются там до лучших времен.

Глубоко вздыхаю и начинаю все сначала — иду к дому. Размеренным уверенным шагом. Так, чтоб