разумно решил переждать весь ажиотаж вокруг налета. А потом, видимо, переправить его куда-нибудь подальше. Например, в российские глубинки. Или за Урал. Но все получилось иначе…

Барин вздохнул. Он был терпелив, но мое «все получилось иначе» тронуло его сердце. А меня это обнадежило, и я продолжал, словно знал о каждом его шаге:

— Произошла утечка бархата. Сначала один из твоих шоферов оставил себе и своей жене десять метров. А жена в свою очередь продала три с половиной метра подруге из магазина «Рубин». Там твои ребята и засекли материальчик. Эти перепродажи, конечно, пустяки, но сам принцип закрытости был нарушен…

Барин приоткрыл глаза, похвалил:

— Ты хорошо осведомлен.

— Приходится многое знать… — Вот тут я бросил небрежно, получилось. — А потом объявился Ля-ля и предложил пошить из бархата костюмы. Ты принял его за сумасшедшего. Но Ля-ля уговорил тебя. «Не надо ля-ля, — наверняка говорил портной, — мои люди шьют не хуже парижан. Готовые костюмчики разойдутся как миленькие. И никто не узнает, из чего они были пошиты». И ты дрогнул, Барин. Ты совершил ошибку — ты дрогнул.

— Теперь я и сам это знаю. Но ты не сказал мне ничего нового. И если это — все, то наша сделка не состоится.

— Наша сделка состоится, потому что это — не все… — Слава Богу, что я хоть как-то угодил на верную дорогу. У дома Ля-ля я видел тюки, пиджак, лоскуты. Значит… Ля-ля и его люди успели сделать несколько костюмов. Но в это время произошел налет на твой тайник. Вы считали его надежным, и потому Кебан оставил там минимум охраны. В результате весь бархат ушел от тебя. Ты начал поиск. Ты искал пропажу и искал предателя. Ты бросил в погреб Гришку. Потому что нашел у него дома пару метров бархата. Но Гришка не предавал. Предал Ля-ля.

Последнее предложение вылетело из меня само по себе. Но, кажется, оказалось верным. Барин вытянул свои толстые губы аппетитной трубочкой.

— Версия любопытна. Я тоже о ней подумывал. Но ты ее ничем не можешь подтвердить. Откуда я знаю, что ты не мстишь? Сегодня Ля-ля предал тебя, а ты предаешь его. Это слишком тухлый товар с твоей стороны.

Он его еще считает тухлым. Я вообще не вижу, где тут товар.

— У меня товара много, я запасливый… — Улыбаюсь неопределенно, держу улыбку как можно дольше, а сам пытаюсь хоть что-нибудь вспомнить еще… Верочка… Толиков… Гришаня… разгром в квартире… бархат… дождь… мотоцикл… тюки… черный пиджак… Ля-ля… Ля-ля… Ля-ля… разговор по телефону… кладбище… автозаправка… Если Ля-ля действительно предал Барина, то разговор по телефону шел о бархате. А о чем еще? Надо рискнуть. Смотрю на часы. Они показывают глухую ночь: четверть второго. — И мой козырный товар — бархат. Через три четверти часа его передадут из рук в руки. Он уйдет из города навсегда. Если мы успеем договориться, я приведу тебя в точку передачи товара.

— А если ты блефуешь? — Барин спросил из привычки к осторожности, но по нему я увидел — мне поверили.

— Если я блефую, ты теряешь из своей жизни два часа. А я теряю всю жизнь. Или нет?

— Или да. — Барин стал подниматься с дивана. — Пять минут мне надо на то, чтобы одеться. И две минуты на то, чтобы вывести машину со двора.

— И еще две минуты на то, чтобы забрать из подвала Гришаню.

— Кого?!

— Гришанечку, — уточнил я. — Я пришел за ним и без него никуда не двинусь.

Удивление Барина было искренним. И на этом мы потеряли еще одну минуту.

Мы стали друзьями. Так приказал Барин. Эти волки до времени сцепили челюсти. Среди них Барин в своем летнем костюме напоминал дрессировщика в отпуске.

Он неопределенно качнул головой:

— Приведите Гришку.

Шпиля сжался, сузил глаза, пряча в рукав колоду карт. Кебан взглядом хлестанул по Сержанту. Сержант ступил плечом вперед, я вынул из кармана ключи от подвала и бросил их Сержанту:

— На! Не порть замок!

Сержант поймал ключи, которые звякнули в его руке и умолкли, и улыбнулся мне. Что было в этой улыбке — благодарность или ненависть, — я так и не понял.

Барин хмыкнул и приказал мне:

— Поедешь на мотоцикле. Гришка — шофером, Сержант — в коляске. Я с Кебаном сзади, на «Мерседесе». Когда все сделаешь, махнешь рукой. Я махну в ответ. Мы подъедем, и я заберу товар у тебя. У тебя, понял? Никого из посторонних там быть не должно.

— А что потом?

— Потом наши дороги разойдутся.

— Меня волнует специалист по нарезке «Любительской» колбасы.

— Кебан тебя не тронет.

— И все же?

— Я сказал: Кебан тебя не тронет.

Я ему поверил. Но ни мне, ни Барину до этой веры не было никакого дела. Он знал, что поступит так, как ему будет выгодно. А я уже привык к тому, что меня предают все кому не лень.

Привели Гришаню. Он оказался выше, чем я думал. Щеки небриты. Нос и губы расквашены. От одежды несло погребом, а в глазах — плен. Но иногда из-под косматых бровей мелькало что-то лесное, разбойное, кулаки в эти мгновения начинали искать себе пристанища, и я уразумел, что за Гришаней нужен особый присмотр.

Барин кивнул на меня и распорядился:

— Поедешь, Гриша, с ним и поможешь ему. Если сделаешь так, как я того хочу, заслужишь мое прощение. — Он властным движением руки дал сигнал к отправлению, а сам покатился к «Мерседесу».

Мы с Гришаней еще некоторое время находились друг против друга. Он из-под своих кустов изучал меня, стараясь быстрыми, как фотовспышка, взглядами запомнить и понять меня. Особенно его беспокоил мой торчащий за поясом пистолет.

А я стоял и размышлял над приказами Барина. Что означает «никого из посторонних»? А Сержант с Гришаней? Или их надо ликвидировать? А как понять распоряжение для Гришани? Как мой смертный приговор?

Ничего не сумев придумать, я пожал плечами и направился к мотоциклу. Сержант уже развалился в коляске.

«Когда нет сил терпеть и хочется бежать — беги; но если по дороге начинают встречаться лица, похожие на твое собственное, то это значит, что ты бежишь сам от себя».

4-я Теорема Колесовского

Справа — Сержант. Перед глазами — сгорбленная спина Гришани. Впереди — тьма и неизвестность. В голове — разные мысли и вопросики. И хотя летящий в темноту мотоцикл не лучшее место для раздумий, приходится соображать под ударами ветра.

Сзади — «Мерседес». В «Мерседесе» — Барин, и одно его слово может