На шестой спичке меня посещает печальная, как мироздание, мысль о том, что вот так, чиркая спичками и сгибаясь, я могу пройти города, проселки и степи и выйти, наверное, к Черному морю. Но на это уйдет вся жизнь.

И только седьмая спичка приносит удачу: треугольный лоскут материи. Совсем сухой, нежный, теплый. Зажигаю восьмую спичку и внимательно осматриваю находку. Царственно-черный цвет. Шелковистый ворс. Бархат — знакомая вещь.

Возвращаюсь в машину. До высчитанного мною срока пока есть время, и я палочкой аккуратно счищаю с туфель грязь. Начисто вытираю их мягким бархатом. Образовавшийся грязно-мокрый комочек забрасываю в кусты.

Улица не имела левой стороны. Конец поселка, юго-восточная окраина города. Под четными номерами — богатые двухэтажные дома, под нечетными — темная степь и темное небо с более темными пятнами облаков.

Обогнув угловой двор Ля-ля и миновав ворота, я подкатил к маленькой железной калитке. Она выходит в квадратный безымянный тупичок. Именно отсюда Ля-ля обожает принимать своих друзей, врагов, клиентов и любовниц. Кроме того, мне уж никак не хотелось, чтобы мой приезд хоть как-то ассоциировался с приездом мотоцикла. Мы с ним из разных опер и потому выходим на сцену с противоположных кулис.

Нажимаю на кнопочку звонка под полукруглым жестяным козыречком. Нажимаю еще раз. Во дворе зажигается свет. Слышен щелчок открывшейся двери и высокий, немного сладковатый голос Ля-ля:

— Секундочку-секундочку! Еще немножечко… еще терпения… и я уже совсем рядом с вами.

Калитка агрессивно клацнула замком, словно вставной железной челюстью, и приоткрылась. Большая ярчайшая лампа висела так низко и так близко, что по совместительству работала прожектором. Я зажмурился и сделал несколько шагов вслепую, различая лишь радужные круги. В этот момент я ощутил себя маленьким ласковым котенком, которого сейчас нежно возьмут за шкуру на загривке и опустят в ведро с холодной водой. До самого дна.

Но все было тихо. И пока Ля-ля управлялся со своим стальным цербером, я огляделся.

Лампы тянулись через весь двор, но освещали только левую его часть, где расположились дом с верандой, остекленной цветными витражами, и беседка, увитая виноградом.

Весь остальной двор спрятался в темноту, как на другую сторону луны. Постепенно различаю там огород, гараж, сарай и, кажется, летнюю кухню.

Рядом с летней кухней темнеют ворота, выводящие на ту, однобокую, улочку. И я понимаю, почему мотоцикл не заехал во двор, а торчал снаружи, вызывая к себе нездоровый интерес: перед воротами большой кучей, развороченной, словно после взрыва гранаты, были навалены метровые и полуметровые рейки.

Рейки привезли, например, вчера вечером или сегодня днем. Хозяин не ждал гостей с этой стороны и не спешил ничего убирать. А гости заявились и выпотрошили Ля-ля до самой селезенки. Не побрезговали даже забрать лоскутки — законный навар любого портного.

Похоже, кто-то основательно заметает следы. Ля-ля тронул меня за локоть:

— Хватит спать, Колесо. Двинули, тюкнем по маленькой. Согреешься. Душа успокоится.

И, сунув руки в карманы своего пуловера — Ля-ля мерз даже летом, это за ним давно замечалось, — он пошел к дому впереди меня: рослый, несутулый, с узкими плечами, круглым задом и длинными ногами.

Кабинет Ля-ля полностью задрапирован коврами и ковриками. Внутри тепло и душно, но Ля-ля блаженствует. Он обожает жару.

— Коньячку? Рюмашечку? Полрюмашечки? Или сколько? Столько? — Кончик мизинца прислонился к серебряной рюмочке.

— Ни полстолько.

— Серьезный разговор?

— Бессонница. Вопросы в голову лезут, сомнения, идеи.

Ля-ля налил себе коньяку и опрокинул в рот одним генеральским движением.

— Вот только не надо ля-ля. Не надо мне этих шифрованных переговоров в двенадцатом часу ночи.

Он забрался на кушетку, покрытую розовым ковриком, и оперся спиной о стенку. А на стене тоже коврик — черное с красным.

Я продолжал стоять и, сунув руки в карманы, покачивался с пятки на носок, ощущая под подошвами высокий персидский ворс.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Как два существа в зоопарке, разделенные сеткой.

— Н-ну? — поинтересовался Ля-ля. — Будешь рожать?

Я не знал, чего я должен родить. Я помолчал, многозначительно оттопырив губы, пораскачивался еще самую малость и бахнул наобум:

— Мне нужен бархат.

Ля-ля устало двинул губами.

— Когда я предлагал тебе построить костюмчик из этого чудного материальчика, ты отказался. А теперь среди ночи беспокоишь несчастного портного своими бурными фантазиями. Ты стал похож на нашего друга Толикова.

Воспоминание о Толикове не добавило мне настроения. Ибо его, а не Верочку, я считал виновником сегодняшних моих похождений.

— Я хочу не костюм. Я хочу бархат.

— Ага. — Ля-ля сделал вид, что до него только дошло. — Много?

— Всё.

— «Всё» — это сколько?

— На фабрику пришел десятиметровый трейлер. Со склада во время налета взяли столько же. Столько же готов забрать и я.

— Ты? — удивился Ля-ля.

— Пока я. Будем считать, что беру я…

— Будем считать, — согласился Ля-ля. — Условно. Хотя мне не нравятся все эти ля-ля, когда кто-то для кого-то. Ты же знаешь, я люблю напрямую. Но Господь с тобой… — Лицо Ля-ля вытянулось, глаза чуть вылезли вперед, взгляд выпустил из себя всякую мысль, скользнул по мне, по стенам, укрытым коврами. — Я должен подумать. — И снова посмотрел на меня.

Но моя персона интересовала его меньше всего. Это и кроту понятно. Сзади и слева от моей головы висят часы. Я слышу их тиканье. Ля-ля смотрит на них, Ля-ля тянет время.

Я совершаю несколько шагов в одну сторону, несколько шагов в другую — показываю, что я жду, что мне некогда. Потом возвращаюсь на место, но становлюсь так, чтобы закрыть собою настенные часы.

Ля-ля молчит, делает вид, что размышляет. Изучает меня, разглядывает носки собственных туфель, снова интересуется моей персоной. Глянуть на наручные часы он при мне почему-то не может. А я правил его игры еще не знаю. Молчим оба.

Настенные часы тикают за моей спиной. Больше тянуть нет смысла. За такое время что-нибудь сообразить смог бы и верблюд в пустыне. Если Ля-ля сейчас ничего не скажет, то скажу я.

Ля-ля понимает и разлепляет губы:

— Ты Барина знаешь?

Я отрицательно качаю головой.

— А Кебана?

Я опять качаю головой в те же стороны. Мне эти имена — что африканские.

— Будет сложней. — Ля-ля делает паузу, снова тянет время. — Наличные есть?

— Ни копейки.

— Без задатка нельзя.

— Договоримся. Ты скажи с кем, а я договорюсь.

— Не сомневаюсь. Я в тебе, Колесо, не сомневаюсь.

Снова пауза. Чтоб он сдох в этой паузе.

Подал голос телефон. Ласковый тишайший перезвон белого существа, инкрустированного золотыми узорами.

Ля-ля взял трубку, не сумев скрыть от