В дверях, заслоняя собою весь проем, стоял директор театра теней Кру Ки Амин — мастер Кру. Небрежно кивнув Костромирову, как старому знакомому, он с любопытством огляделся. Горислав в ответ только разинул рот. Старик косолапой походкой приблизился к Председателю, вернее, к тому, что от того еще осталось, с кряхтением нагнулся и бережно, обеими руками, поднял Золотой Лингам.

Придирчиво, со всех сторон, осмотрев артефакт, мастер Кру удовлетворенно кивнул. Он с величайшим почтением приложил Лингам сначала ко лбу, потом к губам и, наконец, к груди, после чего закосолапил к выходу.

У порога он на мгновение задержался и, обернувшись, с хитрой улыбкой подмигнул Костромирову.

Шторы в председательском кабинете были задернуты, и в свете упавшей с перевернутого стола лампы тучный старик отбрасывал на стену причудливую тень.

Это была тень огромного кабана.

Виталий и Евгений ПРУДЧЕНКО

ТЕМНАЯ ПОЛОСА

«Дерьма вокруг столько, что хлебаешь его целый день; и если с утра получил изрядную порцию, то это не значит, что на сегодня всё, — вечером судьба отвалит еще больше».

1-я Теорема Колесовского 

Во-первых, ливень.

Во-вторых, предчувствие. Оно сидит где-то под левой лопаткой и выедает из меня остатки моей целеустремленности. Когда дожрет — превратится в большую мокрую лягушку.

В-третьих, сосед мой Толиков. С бледными губами и намокшими вьющимися волосами, он начал травить душу с того самого момента, как залез ко мне в машину. Я впустил его на углу Чкалова и Карла Либкнехта, где он, сгорбившись и шмыгая носом, обреченно промокал под холодным ливнем.

Вместо «здрасьте» Толиков вытер лицо влажным носовым платком и, не считая необходимым испросить на то моего разрешения, принялся изводить меня доморощенными сентенциями, вскормленными врожденной занудностью.

Сперва он поведал о ненормальности этого мира, и я понял, что та, которую он ждал, не пришла.

Потом он уделил внимание дождю и отметил его очищающую способность. Это, вероятно, должно было означать, что он теперь скорее обрастет мхом и пауками, чем свяжется с какой-нибудь особью женского пола.

Остальную часть пути Толиков посвятил доказательству собственноручно изобретенной теории, в основе которой лежал тезис о предательстве как следствии и вершине всех наших пороков. И я уже ничего не понимал кроме того, что мне, человеку нежному и впечатлительному, предстоит до утра смотреть отвратительные сны из серии «Ты еще не видел этот кошмар, дружочек?»

Когда я с тоскующим сердцем и одуревшей головой завел машину в наш двор и припарковал ее под двумя акациями, Толиков подытожил голосом библейского пророка:

— И вы не минете этого, Колесовский. Придет день и час — и жизнь ваша станет страшной и невыносимой. Вы будете лгать, изворачиваться и ползать, вы будете унижаться и унижать. Вы лишь начните, Колесовский, и вам уже не остановиться. Вам будет все равно, кто друг, а кто враг. Обман и предательство станут вашими вечными спутниками, обман и предательство. — Он открыл дверцу, но не спешил выходить. — Вы студентам лекции читаете, Колесовский, вы же математик. Посчитайте, посчитайте как следует, может быть, это уже настигло вас. — И, сверкая голодными глазами, покинул мои изнуренные «Жигули», оставив на сиденье три мокрых пятна.

Я тоже вылез. Дождь уже закончился. С деревьев капало. По лужам хлюпало. На душе чавкало — это жаба, в которую превратилась моя целеустремленность, шлепала босыми лапами по всем моим внутренностям, не разбирая дороги.

Толиков скрылся в темном подъезде, я сказал ему вослед: «Пошел к черту!», поднялся на свой этаж и увидел, что «в-четвертых» на сегодня будет Верочка.

У меня еще оставалось секунд пять. Их вполне бы хватило, чтобы тихонечко, осторожненько спуститься со своего этажа вниз и навсегда покинуть этот дом, этот город, эту страну, дабы не слышать того, что способна наговорить моя бывшая подруга. Но если мозги сделаны из двух кирпичных половинок, а внутри сидит не тигр, а зеленое земноводное, то тебе на все эти маневры не хватит и пяти лет.

Я стоял на предпоследней ступеньке и таращился на Верочку. «Боже! — думал я с ужасом. — И эта дурочка с мокрым носовым платком — моя былая примадонна, или, по-другому, дама сердца. Трагедия ушедшей молодости».

Я оказался слишком сентиментальным. Я ждал, пока прошлое вернется ко мне. И дождался. Верочка услышала десятилетней давности музыку, которая вдруг заиграла во мне, ее глаза дикой кошки узрели добычу, и она заорала, всхлипывая:

— Вла-а-а-ди-и-и-че-е-ек!

Она бросилась на меня, пачкая мое лицо слезами и губной помадой.

Все те же слезы, все та же помада, все тот же запах все тех же духов…

— Владичек, ты не прогонишь меня? — Ее губы сухо и горячо касались моего уха. — Не прогонишь, Владичек? Я всегда тебя любила и понимала.

…и все тот же лживый язык, который я когда-то пожалел и не вырвал.

— Ты не бросишь меня одну, Владичек? Не бросишь? — Она продолжала меня на что-то уговаривать. На что — я еще не знал. — Иначе я умру прямо тут. Мне больше некуда идти.

Слезы снова полились мне на шею. Этим слезам была цена копейка за ведро. Но я вспомнил ливень и вспомнил Толи-кова. И почувствовал, что боюсь пророчеств моего занудного соседа.

— Ты поможешь мне, Владичек? Поможешь? — продолжала ныть Верочка.

Избавиться от нее не составляет особого труда, стоит только забыть о наших прежних отношениях. Но мне стало страшно. Я ощутил мрак и холод у своего лица.

— Вла-а-а-дичек, ну Вла-а-дичек!

Два великих желания овладели мною сразу: повернуть назад и никого не предавать в нынешний вечер. А как же Верочка? Не здесь ли развилка дорог?

— Поможешь мне?., поможешь?., поможешь?.. — она уже не просила, а просто скулила.

Я набрал побольше воздуха в грудь и шагнул в неизвестность, как в черный лес:

— Да.

Она всхлипнула, по-хозяйски отерла платочком лицо и немедленно приступила к делу:

— Он ушел от меня.

Мне было все равно, кто ушел: сенбернар, муж, ручной петух.

— Когда?

— Сейчас.

— И что ты ему сказала?

— Кому? Гришане?

Его, оказывается, зовут Гришаней. Очень мило.

— От тебя еще кто-то ушел?

— Только Гришаня. Я пришла, а его уже нет. Что я могла ему сказать?

— Он оставил записку?

— Нет.

— А вещи забрал?

— Я не знаю… Я не смотрела… Я задержалась, пришла позже обычного… Он уже должен был быть дома. А его не было. Я испугалась. Мы накануне поссорились. И когда я увидела пустую квартиру, для меня все