Мы ехали ко мне домой. Заморосил густой дождь. Я запустил дворники и остановился на перекрестке. Светофор таращил свой алкогольный глаз. Капли дождя на ветровом стекле стали похожими на капли портвейна.

Верочка после долгих раздумий спросила:

— Может, лучше в милицию заявить?

Я отрицательно покачал головой, осторожно двинул машину по мокрому асфальту и произнес:

— Ткань, из которой ты пошила себе юбку, пол года назад привезли из Франции. Потом на склад швейной фабрики совершили налет. Двое из охраны ранены. Один убит. Бархат, естественно, исчез. Если ты хочешь быть женой обвиняемого в убийстве, мы заедем к ближайшему участковому.

Верочка всхлипнула и ничего не ответила.

Я завернул в наш двор и замер под акациями — второй раз за сегодняшний вечер. Часы на приборной доске показывали двадцать один час пятьдесят минут.

Находясь в здравом уме и твердой памяти, я вступил на путь, цвет которого подобен цвету ночи.

«Если не спится ночью, то это еще не бессонница; и не следует спешить с успокоительными прогулками — в темноте обязательно обманут или дадут по морде».

2-я Теорема Колесовского

Меня спасла та самая лягушка, которая еще хлюпала во мне, провоняв все вокруг себя смердючим страхом.

Я уже сделал поворот, на полкорпуса вывел «Жигули» на другую улицу, когда что-то холодное скользнуло по животу и ткнуло острыми коготками в печень. Я охнул и принялся растирать бок. Это и задержало меня у входа в мышеловку.

У дома Ля-ля торчал мотоцикл с коляской и силуэтом высокого мужчины. Мужчина курил, непродуманно выдавая себя красным кончиком сигареты. Что-то мне в этом мужчине не понравилось. Наверное, его нахальство. Я выключил фары и заглушил мотор.

Еще мне не понравилось, что ворота у Ля-ля были раскрыты в столь поздний час. Он этого не любил, но сейчас сделал. Или это сделали за него?

Из ворот вышел второй незнакомый мне мужчина. Он вынес какие-то продолговатые тяжелые предметы и свалил их в коляску.

Вернулся в дом и через несколько минут появился снова. Время тянулось безумно долго. Я почувствовал, что мужчины никуда не спешат.

Мотоциклетная коляска заполнилась доверху. Продолговатые предметы походили на дубовые чурки или на туго спеленатых младенцев. Я несколько раз моргнул и, наверное, не заметил, как подошел Ля-ля. Мне показалось, что он вырос прямо из-под земли: вытянутая фигура, похожая на сигару, в левой руке — мешок. Он бросил его в коляску и что-то сказал мужчинам, указав головой в мою сторону.

Вряд ли он меня заметил. Скорее всего, он указывал путь, которым его вечерние гости должны были следовать.

Куривший загасил сигарету и сел за руль. Ля-ля стал сводить половинки ворот. Я, к сожалению, попал к концу презентации.

Оставаться на дороге было ни к чему. Ребята вполне могут заинтересоваться синими «Жигулями» с любопытным молодым человеком внутри. Что я им тогда скажу? Что у меня бессонница?

Я выждал, пока заработает мотоцикл, запустил свой мотор, дал задний ход и метров через двадцать поставил машину у какого-то дома.

Не прошло и минуты, как луч одинокой фары прогладил белые стены одноэтажных домиков напротив меня — и я успел заметить цветастую занавеску в чьем-то окне.

Их было столько же, сколько и у ворот, — двое. А коляска все так же была забита грузом. Я подавил в себе желание рывком бросить «Жигули» поперек дороги, свернуть мотоциклу шею и произвести таможенный досмотр.

В это время прошедший дождь и уставшая дорога рассказали банальную шутку. Мотоцикл подбросило на выбоине, человек за рулем от неожиданности нажал на тормоз, колеса не захотели держаться на мокром асфальте, мотоцикл повело, развернуло, дернуло — и часть груза темными болванками разлетелась в стороны. Шофер выругался.

Мужчина, сидевший сзади, достал из наплечной сумки фонарь, напоминающий крупный брусок дерева. Белый луч сразу выбрал из темноты то, что представлялось мне дубовыми чурками. Они оказались толстыми штуками материи. Две из них валялись прямо на дороге — одна на другой, — а третья уединилась и чуть съехала на обочину. Собиратель сокровищ подобрал их и отнес в коляску. Затем снова включил фонарь и высветил развязавшийся мешок, лежавший на боку, как раненый медведь.

Прогулявшись по дороге, он нашел еще и пиджак — отлично пошитый пиджак черного цвета. С пиджаком под мышкой и с фонарем в левой руке он проверил всю дорогу шагах в двадцати позади мотоцикла, наклоняясь и подбирая всякую мелочь. Вернулся к мешку, запихал в него все добро, а мешок отнес в коляску.

— Готово? — безразлично поинтересовался шофер, который так и не поднялся с места.

— Угу.

— Ну гляди, тебе отвечать.

Мужчина с фонарем повернулся и еще раз осветил всю дорогу. Посомневавшись, луч дрогнул и двинулся по обочине, деревьям, домам, заборам, приближаясь к моим измученным «Жигулям».

Я завалился правым боком на сиденье — и салон осветился. Луч держался на машине секунд десять. Осветитель, видимо, сомневался: остался ли кто-нибудь из актеров в этих опустевших декорациях или спектакль уже закончился и пора отправляться на ужин?

Я слышал, как заработал мотор мотоцикла, видел, что луч фонаря погас, но все еще лежал, не торопясь предъявлять себя потемневшему миру.

Когда я принял вертикальное положение, часы на приборной доске показали двадцать два сорок. По самым осторожным подсчетам, мотоцикл выедет на центральную трассу минут через пятнадцать. Значит, если я не хочу с ним встречаться, я должен был бы въехать в поселок в двадцать три часа. Еще пятнадцать минут уходит на то, чтобы добраться по кривым улочкам к дому Ля-ля. В итоге имеем двадцать три пятнадцать — время занятия окопов противника.

Я остался доволен собой. Математика была моим самым любимым делом после поиска пропавших мужей, поэтому всякая ошибка в вычислениях исключалась. Окно величиною в полчаса безраздельно находилось в моем распоряжении. Я намеревался поискать что-нибудь из содержимого мешка. Слишком уж вольным был его полет, чтобы оставить после себя так мало воспоминаний.

На самой дороге рыскать не имело смысла. Тот, с фонарем, прошелся фронтально. Спускаюсь на обочину. Зажигаю спичку. Наклоняюсь. Осматриваюсь, щуря глаза. Ничего. Свет в аудитории гаснет. Конец первой лекции.

С тем же результатом, что и первая, гаснет вторая спичка. Зажигаю третью. Лабораторные работы продолжаются. В полусогнутом состоянии исследую то, что никакой дурак до меня и никакой дурак после исследовать не будет: комья грязи, травинки, мокрые листья, смятая сигаретная пачка, обрывок газеты. Всё! Третья спичка жжет пальцы.

Зажигаю четвертую