Пришлось тормознуть его за плечо и новым ударом уложить в кусты.

В этот момент бензоколонка и взорвалась, оставив неизгладимое впечатление в моей расшатанной психике.

Клубы горящего топлива, поглощая все на своем пути, выкатились в разные стороны. В доли секунды до нас добралась твердая обжигающая волна воздуха и бросила меня через колючие ветки на мокрую землю.

Следом пришел последний привет от Барина — несколько пуль, срезая листочки, просвистели в ночи.

А я лежал рядом с Гришаней, не имея ни сил, ни желания ни идти дальше, ни тащить на себе этого медведя.

Мы часа полтора шли через кладбище. Не потому, что нам нравилось, а потому, что не было иного пути.

Светила луна. Не зная дороги, мы петляли среди смиренных могильных холмиков.

За каждой тенью мне чудились мертвецы. И все время казалось, что кто-то старательно смотрит в мой затылок. Я поминутно оглядывался. Но в бледно-мертвенном свете луны никого не было видно. Или я не мог увидеть?

Стояла тишина. Иногда похрустывали веточки и камешки. Где-то в глубинах кладбища слышалось ворчанье и возня, словно собаки разрывали могилы. На Гришаню напала нервная икота, и он своими неприличными звуками нарушал покой и уединение.

Возле одной из могил я остановился. Меня словно кто-то дернул и притянул к земле. Я стоял, глазел и не мог двинуть ни ногой ни рукой.

Подошел Гришаня, икнул и спросил:

— Что здесь?

Я молчал и глядел. Он тоже посмотрел на одинокий заброшенный холмик без оградки и цветочков. Только железный прут и железная табличка на нем. И надпись неровными белыми буквами — ВЛАДИСЛАВ КОЛЕСОВСКИЙ.

Гришаня снова икнул.

— Кореш твой? Или родственник?

Я отупело покачал головой из стороны в стороны.

— Ну, тогда пошли. — И он снова икнул.

Я до сих пор благодарен Гришане за это его «ну, тогда пошли». Я бы простоял там всю свою оставшуюся жизнь, как над загадкой сфинкса.

Примерно минут через двадцать мы оказались возле белой кладбищенской стены. Перелезли через нее, пачкаясь в глине.

За стеной оказалась дорога. Мы пошли по ней, и я все время думал, что она приведет нас в иные миры или к реке с одиноким перевозчиком. Но дорога привела нас к жилым домам и площади с магазином.

Нам повезло: мои «Жигули» стояли нетронутыми.

Мы забрались внутрь машины и сидели молча. Унимали дрожь. Выпускали через все поры и отверстия ужасы этой ночи. Сидели, пока я не почувствовал, что пора сматываться.

Город за последние семь часов не изменился. Но что-то поменялось в моей жизни. Я сторонился теперь больших улиц.

Было еще темно. Хотя время близилось к рассвету. Иногда нам попадались такие же одинокие машины.

Несколько раз в освещенных подворотнях я замечал стоявших девушек. Они были очень привлекательны в желтоватом театральном освещении — черные куртки, короткие юбки и черные колготки.

Но мне было не до девушек. Я все еще помнил нескончаемую автоматную очередь, огонь и трупы. Смерть еще лизала своим холодным языком мой позвоночник.

— Куда мы едем? — неожиданно подал голос Гришаня.

Я вздрогнул. Но постарался ответить как можно уверенней:

— Ко мне домой. Или тебя отвезти к жене?

— Хай она подохнет!.. Я к ней не вернусь. Верка опять вцепится в меня всеми четырьмя. А я из-за этой дуры чуть жизни не лишился…

Он говорил еще что-то, но я его уже не слушал. Я остановил машину, потому что увидел, как из подъезда выходит женщина. И выходит мужчина. Женщина плакала, вытирая носик платочком. А мужчина пытался ее ободрить. Может быть, я сошел с ума, но мужчина был моего роста и в моем пиджаке. И если бы я сам не сидел сейчас в собственной машине, то мог бы поклясться, что это я выхожу из подъезда. А женщина своими движениями сильно напоминала Верочку.

Они сели в синие «Жигули» и уехали. А я остался на месте, не в силах понять, что же происходит со мной в этой жизни.

— Мне надо позвонить.

— Звони, — разрешил Гришаня.

Я вылез в сереющий воздух.

Телефон висит в оранжевой пластмассовой будочке, короткой, как мини-юбка. Набираю номер. Трубку подняли сразу, после первого гудка, словно сидели с аппаратом на коленях.

И Верочкин голос выдохнул:

— Да…

— Встречай. Еду.

— А Гришаня?

— И он тоже.

Больше ни о чем говорить не хотелось.

Я прервал связь, повернулся, и сердце у меня дрогнуло, как будто в него попали камнем.

Передо мной стоял сосед мой Толиков. Как он здесь оказался, я не ведаю. И где он колотался всю ночь, можно было только догадываться. Но видик у него был тот еще: изможденное бледное лицо, длинные руки поэта и глаза изгнанника. В предутренней зыбкой полутьме его надломленная фигура казалась привидением.

— Что, предали, Колесовский? — Голос звучал гулко и обреченно. — Предали, я вижу. Всех предали.

— Не всех.

Зачем я это говорю? Я не обязан перед ним отчитываться.

— Не обманывайтесь, Колесовский, не обманывайтесь. Вам уже трудно остановиться. Сколько человек вы еще не предали? Одного? Двух? Тысячу? Мой вам совет, Колесовский, бросьте все прямо сейчас и бегите. Бегите, пока вас не затянуло.

Я отмахнулся и вернулся к машине.

— Позвонил? — Гришаня был теперь мне друг и активно интересовался моими делами.

— Угу.

— Все нормально?

Я промолчал.

— А кто там подходил к тебе?

— Ночной сумасшедший.

Мы приближались к моему дому. Я ехал медленно. Я еще не все для себя решил.

— Поживу у тебя недельку-другую, — рассуждал Гришаня, — отдохну, осмотрюсь. К Верке мне дороги нет, к Барину тоже.

— Поживи, — согласился я, хотя знал, что жить он у меня не будет.

У въезда в наш двор маячила женская фигура. Верочка.

Счет пошел на секунды, но еще было из чего выбирать.

Если я сейчас разворачиваюсь и везу Гришаню к себе на дачу — то предаю Верочку. Если остаюсь на месте — то предаю Гришаню. Мне было плевать на всех. Но Верочке я обещал раньше других. Она ждала меня на единственном твердом островке в этой чавкающей сырости. Ждала, чтобы я вернул ей счастье. Любой ценой. Я остановил машину и заглушил мотор. Моя миссия вступила в завершающую стадию.

Гришаня пока еще ничего не понял. Он только оттаивал от пережитого. В его жизни начинался розовый период, горизонт был чист, а воздух свеж.

— Уже приехали? — голосом ребенка, впервые попавшего на каникулы к городской бабушке, поинтересовался этот лесной житель. Мне стало его немного жаль. Но, к его несчастью, я находился на темной полосе.

Постарался ответить ему своей самой