счастливой улыбкой, а сам вынул ключ зажигания и открыл дверцу. Мне оставалось совсем немного, чтобы покинуть зону боевых действий. Участие в процедуре передачи пленных не входило в мои планы.

Но тут подоспела Верочка.

Она наконец разглядела, кто сидит в машине, и, как птица счастья, бросилась на лобовое стекло. Она тарабанила, показывала на себя руками, улыбаясь то мне, то Гришане.

На несколько мгновений она ошалела от восторга. Она забыла, что у нее есть голос.

— Гришенька! Гришенька! Гришечка дорогой! — были первые ее слова после второго рождения. И дальше она понесла такую ахинею, из которой только трамвайный рельс не смог бы понять, что главная роль в возвращении дражайшего Гришани к глубоко любимой Верочке принадлежит мне, Владику Колесовскому, лучшему другу всех обездоленных влюбленных.

Я увидел, как тяжело начала поворачиваться в мою сторону Гришанина голова. Надо отдать ему должное: смысл происходящего дошел до него секунд за сорок, вместо обычного получаса.

Верочка ликовала, обливая теплыми слезами лобовое стекло. Если бы у меня оставалось больше времени, я включил бы дворники. Но уже по-звериному блеснул Гришанин глаз. Я почувствовал, что расправа близка и неминуема.

Пожав плечами, я вылез из машины. Более ничего для Гришани я сделать не мог. Он бессильно поглаживал свои кулаки, уразумев, что его перевезли из одной клетки в другую.

Разглядывая своего мужа, как рыбу в аквариуме, Верочка продолжала валяться на капоте. Она снова была счастлива, ее я не обманул.

Я вздохнул и отправился домой. Надо мной, словно леденцы, таяли перед солнечным восходом звезды.

«Жизнь состоит из темных и светлых полос; и если закончилась темная полоса, то никто не гарантирует, что после нее обязательно последует светлая».

5-я Теорема Колесовского

Леонид ПУЗИН

ТРИ КВАРКА ДЛЯ СЭРА МАРКА 

— Капитан, кварконий меняет «цвет»!

— Параметры Т-поля?

— В норме.

— Стабилизация?

— Отклонения в пределах допуска.

— Черт! Или ты, Миклош, или Главный Компьютер, но кто-то из вас точно сошел с ума!

— Нет, капитан, — перегрузка. Планетарный двигатель уже семьдесят минут работает в режиме двадцати четырех g, — уточнил бортинженер и посмотрел на таймер. — Осталось тринадцать с половиной минут. Если он выдержит, ей-богу поставлю свечку!

— Кому, Миклош?

— Покровителям звездоплавания святым Юрию и Нейлу.

— Каким еще Юрию и Нейлу?

— Ну, Армстронгу и Гагарину.

— Погоди, Миклош. Каждый астронавигатор с первого курса академии знает имена Юрия Гагарина и Нейла Армстронга, но с каких это пор они стали святыми? Кто и когда их канонизировал?

— Как же, капитан, — объединенная церковь Святого Духа. Почти восемьсот лет назад. — Увидев, что на экране монитора мелькают обычные параметры режима работы главного стабилизатора и нарушение «цветности» кваркония ему, вероятно, померещилось, бортинженер Сверчков перевел дух. — Да и католическая церковь, — для того чтобы «Голубой Карбункул» разогнался до необходимых д ля выхода на стационарную орбиту тысячи двухсот километров в секунду, планетарному двигателю оставалось работать всего семь минут, и повеселевший Миклош Сверчков, снимая дикое напряжение предыдущего часа, счел уместным блеснуть своей эрудицией, — причислила их к блаженным. В две тысячи семьсот тридцать втором году. Но вы же знаете, к этому времени ортодоксальное католичество на Земле исповедовало не более десяти миллионов человек, и сей факт остался малоизвестным.

— Не скромничай, Миклош, скажи прямо, не известным никому, кроме тебя, — подковырнул тоже успокоившийся фи-зикохимик Игорь Ван Ли. — Быть бы тебе не бортинженером, а историком. Впрочем, вы антитерриане всё гуманитарное признаете только в качестве хобби. Нет, правда, как ни встретишь антитеррианина — либо технарь, либо, в крайнем случае, врач или биолог. Зато у всех куча хобби — иногда невероятно экзотических: экзерцизм, хиромантия, а то и вообще…

— Игорь, а ты что, был на Антитерре? — перебил Миклош, но капитан остановил затевающуюся шутливую перепалку:

— Господа, нам, между прочим, чтобы достичь нужной скорости, необходимо еще три минуты, а планетарный двигатель на пределе. И кто его знает…

…Капитан будто накликал: прежде чем среагировать на показания мониторов, все бывшие в ходовой рубке увидели на обзорном экране, как за кормой корабля погасло голубое сияние — малый индуктор не выдержал перегрузки, и следящая система свернула Т-поле, прекратив превращение кваркония в вещество и антивещество с последующей их аннигиляцией. Короче, планетарный двигатель приказал долго жить. До расчетных тысячи двухсот километров в секунду «Голубому Карбункулу» не хватало полутора километров.

Нет, это не было катастрофой; скорость, необходимая для выхода корабля на стационарную орбиту, рассчитывалась с точностью до шести десятых процента — точнее не позволяли скудные сведения, которые за короткое время удалось собрать о совершенно неожиданной флуктуации в гигантской газопылевой туманности, — но все так надеялись на чудо. Ведь в запредельном режиме планетарному двигателю оставалось проработать меньше минуты, и всем казалось, что он выдержит, не разрушится, — увы. Располагая почти неограниченным запасом энергии, «Голубой Карбункул» превратился в неуправляемое космическое тело — эдакий маленький астероид. Конечно, оставались шансы своими силами восстановить планетарный двигатель или даже запустить главный, но, по-честному, шансы призрачные. Настройка Т-поля требовала такой точности, какую никак не могло обеспечить корабельное оборудование, и, что еще хуже, на борту не имелось запасного индуктора. Ибо никому не могло прийти в голову, что случится то, что случилось…

Курс «Голубого Карбункула» проходил вблизи протозвездной туманности с общей массой, равной почти десяти тысячам масс Солнца, поэтому, чтобы центростремительное ускорение не вывело из строя антигравитационную систему корабля, пришлось почти до нуля снизить крейсерскую скорость. Да, это торможение замедляло полет на пять обычных (не релятивистских) месяцев, но обходной маршрут был длиннее на сорок световых лет, и «сэкономленные» участниками экспедиции пять месяцев оборачивались дополнительными сорока годами разлуки для их родных и близких. Конечно, Мгновенная Связь делала разрыв со своим временем не столь мучительным, как это было на заре звездоплавания, до ее открытия, но все равно, отправляясь к звездам, каждый стремился вернуться в более или менее знакомый мир. Поэтому, если вблизи курса корабля располагались объекты, своим тяготением значительно искривляющие пространство, то астронавты вместо обходного маршрута выбирали, как правило, несколько торможений и разгонов, предпочитая терять энергию, а не «полноценное» (нерелятивистское) время.

Когда главный двигатель затормозил корабль до тридцати километров в секунду и компенсирующая восьмисоткратную перегрузку антигравитационная система «Голубого Карбункула» вернулась в обычный рабочий режим, первым неладное заметил штурман Игнатий Пуанкаре:

— Капитан, наш «антиграв» сейчас не создает дополнительную тяжесть, а по-прежнему компенсирует ее. Причем — не малую. Около восьми g.

Глянув на дисплей, капитан только-только успел убедиться, что штурман прав: