навеки прекратить эти ночные игры. А у меня шансов — как у бычка на мясокомбинате. Мог же я неправильно истолковать последние фразы Ля-ля? И что я, в сущности, слышал — отдельные слова и восклицания?

Я тронул Гришаню за плечо и махнул рукой вправо. Мы повернули. А я продолжал думать и взвешивать. Бежать ли мне с полдороги или оставаться до конца? А если Ля-ля успел изменить маршрут и время встречи? Или я ошибся и в городе имеется еще одна автозаправка возле кладбища?

Мы проехали несколько улиц, пересекавших одна другую, и оказались на северной окраине города. Времени для сомнений оставалось все меньше. То, куда мы направлялись, находилось в пяти минутах езды от усадьбы Барина.

Промелькнули последние высотные дома. Потянулись заборы, кусты, пустоши. Мы миновали мостик над какой-то неглубокой речкой. И когда на фоне темного неба появились-силуэты кладбищенских крестов, я принял решение.

Крикнув Гришане, чтобы он остановился, я слез с мотоцикла и потянулся на белый свет, как ночной мотылек на собственную погибель.

«Мерседес» затормозил. Черный зверь с яркими прямоугольными глазами. Я подошел к задней дверце, и Барин приспустил стекло.

— Мы проедем еще метров триста. — От близости смерти у меня запершило в горле, и я прокашлялся. — За кладбищем слева бензоколонка. Остановитесь так, чтобы она была вам видна. А мы двинемся дальше — встречать гостей. Я думаю, управимся минут за десять, начинай от без пяти два.

Барин молчал. Мне казалось, он даст нужные указания по нашей операции, но неожиданно для меня он произнес:

— Я все не мог вспомнить твою фамилию. Она вертелась у меня на языке, и только сейчас я ее поймал… Колесовский? Не так ли?

Его озарение не добавило мне счастья. Но я кивнул. А что я мог сказать? Что меня зовут Иванов-Петров-Сидоров?

— Я слушал твой доклад о простых числах, — продолжал вспоминать Барин. — Это было прошлым летом, в университете, на конференции, посвященной памяти Пьера Ферма. Чудная оказалась конференция. Я обожаю такие вещи. Сам в молодости грешил формулами и поисками решений…

Он умолк, потому что я не поддержал его лирических мемуаров. Мне было не до них. В темноте я умудрился разглядеть глаза шофера — он смотрел на меня как на павшую лошадь, которая еще дрыгает ногами, но судьба которой уже предрешена. От такого взгляда у меня закружилась голова.

Барин все понял. Он ничего не сказал, только поднял стекло, отгородившись от меня, словно от прокаженного.

Я вернулся к мотоциклу. Меня пошатывало. Пустая дорога, ночь, тишина. Влажный после дождя воздух. Я вдохнул его и почувствовал острое желание выжить.

Мы загнали мотоцикл в небольшой лесок, как раз напротив кладбища. Лесок начинался у самой дороги и уходил туда, где уже не было ни асфальта, ни жилья, ни магазинов, а лишь поля, и речка, и лужицы дождевой воды среди мокрой травы.

Место было идеальным. Хорошо просматривались бензоколонка, кладбище и вся дорога в город. Безупречный наблюдательный пункт и отличнейший оперативный плацдарм. Сиди и жди, только бы дождаться.

— Здесь и перекурим, — приказал я.

Гришаня выключил мотор и остался сидеть с прямой спиной. Он еще не знал, что ему достанется от судьбы. А Сержант улыбнулся, потягиваясь, и сплюнул:

— Размяться, что ли? — но подняться не успел.

Коротким ударом по шее я отключил его. Он вздрогнул и обмяк в коляске. Конечно, я мог бы ему напомнить его безобразное поведение возле ворот, произнести какую-нибудь обвинительную речь, взывающую к его нравственности, но у меня не было времени.

Гришаня, как конь в упряжке, покосился на меня и на потерявшего всякую привлекательность Сержанта. Буркнул:

— Барин тебе этого не простит.

— А тебе Барин простит предательство? — Я освободил джинсы Сержанта от ремня и этим же ремнем стал стягивать обмякшие руки послушного «вэдэвэ».

— Я не предавал.

— А кто сдал бархат? — Я согнул Сержанта пополам и концом ремня притянул его руки к ногам. Закрепил эту конструкцию потуже и остался доволен.

— Это все Верка. Жена моя. Начала продавать материал. А Люська из «Рубина» протрепалась. И пошло-поехало. А я ничего не знал.

— Ты Барину поплачешься. Может, он и поверит, что ты не грел руки возле бархата. — Я положил ладонь ему на плечо — осторожно, как на бульдога. — Ты знаешь, зачем я здесь?

— Откуда?

— Я за тобой пришел. Есть люди, которые заинтересованы в твоем возвращении.

Он туго соображал. Я даже услышал, как скрипят его мозги. В унисон им постанывало кожаное сиденье под его кирпичным задом.

Но по его лицу я понял, что он не вспомнил, кому может быть благодарен. И поэтому решил пока быть благодарным мне.

— Тогда выбросим этого, — он кивнул на Сержанта, — и сматываемся.

Господи, как я хотел того же! Но кто мог гарантировать, что, отъехав на безопасное расстояние, Гришаня не рванет в свою сторону? А мне возвращаться к Верочке с пустыми руками? Лучше уж попросить политического убежища у Барина.

— Ничего не выйдет. — Я на правах благодетеля потрепал Гришаню по шее. — Я обещал Барину обменять тебя на бархат. Если я Барина предам, он меня найдет?

— Найдет, — согласился Гришаня.

— А если мы отдадим ему товар, он нас отпустит?

Гришаня задумался. Такая арифметика была для него слишком сложной. И я ответил сам:

— Не отпустит.

— Что ж тогда делать? — он явно растерялся.

— Мы возьмем товар. Но отдавать Барину не станем. А поторгуемся с ним. И заставим его принять наши условия. Мне нужна стопроцентная гарантия, что меня потом никто не тронет.

Гришаня улыбнулся. Ему расклад понравился.

— А для своей поддержки, — продолжал я излагать генеральный план созидания нашего ближайшего будущего, — возьмем тех, кто ждет сейчас товар у бензоколонки.

— А они согласятся?

— Мы скажем, что бархат отдадим им. И они будут охранять нас от Барина. — Я так уверенно нес эту ахинею и с такой бодрой интонацией, будто уже договорился со всеми на свете. Но у меня не было иного выхода, кроме этой авантюры: я хотел столкнуть лбами две противостоящие стороны, а затем улизнуть в намечаемой заварухе и попасть в списки без вести пропавших. И не было у меня иного помощника, кроме этого Гришани. — Ну что, ты со мной? Или обратно в погреб?

Так спрашивать нечестно. Но я спросил. Не напоминать же ему, что он волен сейчас дать мне в нос и умотать в соседнюю, например, республику.

Гришане для просчета ситуации надо было не менее десяти минут. А погреб он еще помнил. И потому кивнул:

— С тобой.

Я хлопнул его по