— рассмеялась.

И на этот раз не скрыла.

Они работали молча дальше.

Но между ними что-то изменилось.

Не дружба.

Но уже не прежнее «госпожа — обуза».

К вечеру, когда они вернулись, дом встретил их теплом очага и запахом тушёного мяса.

Мартен уже сидел у стола. Жеро чинил упряжь. Беатриса резала хлеб.

Анна поставила ведро, выпрямилась.

Руки дрожали.

Спина ныла.

Но внутри — ровно.

— Завтра, — сказала Беатриса, не глядя на неё, — начнём с пола в северной комнате.

Анна подняла голову.

— Там тоже холодно.

— Там сырость.

Анна кивнула.

— Я заметила.

— Значит, будешь думать.

— Уже думаю.

— Это опасно.

— Для дома?

Беатриса впервые за вечер усмехнулась открыто.

— Для тебя.

Анна опустила глаза к столу.

И вдруг поняла простую вещь.

Раньше её ругали.

Теперь — проверяют.

И это было лучше.

Ночью она снова легла на свою подушку.

Запах можжевельника стал слабее.

Но всё ещё был.

Она закрыла глаза.

И прежде чем сон пришёл, в голове снова вспыхнуло — ярко, чётко:

Комната.

Свет.

Стол.

Чертёж.

Линии.

Вода.

Система.

Не кусками.

Целиком.

Анна резко открыла глаза.

Серый потолок.

Мох между брёвнами.

Тишина.

Она медленно выдохнула.

— Значит, дальше, — прошептала она.

И впервые это «дальше» не пугало.

А звало.

После ужина Беатриса не отпустила её сразу в комнату.

— Не стой столбом, — сказала она, завязывая на ходу платок крепче. — Раз уж у тебя глаза открылись после реки, пойдём, покажу, где именно ты теперь живёшь. А то ходишь по дому, как кошка, которую в мешке принесли и выпустили не там.

Анна подняла брови.

— Очень лестное сравнение.

— Какое заслужила.

— Если я кошка, то, по крайней мере, не беззубая.

— С зубами у тебя, я заметила, всё хорошо. С головой бы ещё подружиться.

Мартен за столом тихо хмыкнул в кружку, а Алис, вытирая руки о передник, отвернулась, чтобы не показать улыбку.

Анна поднялась. Плечи тянуло после воды, поясницу ныло, пальцы всё ещё помнили ледяной ручей, но любопытство тут же вытеснило усталость. Она накинула плащ и пошла за Беатрисой.

Дом Монревелей вечером выглядел иначе, чем днём. Днём он казался просто большим, тёмным, дымным, грубым. Теперь же, в дрожащем свете свечей и огня, в нём проступала своя тяжёлая, упрямая красота. Не та, что радует глаз нарочно, а та, что рождается из пользы, долгого труда и привычки жить в месте, где любая слабость быстро выходит боком.

Большая горница тянулась вдоль дома, как хребет. Потемневшие балки под низким потолком были иссечены временем, дымом и ножами не одного поколения. Между брёвнами виднелся мох — где тёмный, спёкшийся, где свежий, ещё зеленоватый после их сегодняшней работы. У очага висел чёрный котёл, над ним на перекладине сушились рукавицы, полосы ткани и пучки трав. На стене — крючья для плащей, связки ремней, деревянные чаши, свёрнутые сети, старый охотничий рог. Возле одной стены стоял длинный стол, гладкий от множества ладоней, с зарубками, пятнами воска и следами от ножей. Лавки — тяжёлые, широкие, без малейшего желания быть удобными. Под ними — корзины, деревянные короба, мешки с чем-то сухим. В углу — сундук, такой массивный, что, если бы его захотели украсть, пришлось бы звать трёх сильных мужчин и одного святого на подмогу.

— Это горница, — сказала Беатриса, будто Анна сама не догадалась. — Здесь едят, чинят, спорят, живут и мерзнут. Вон там — место Мартена. Он любит сидеть ближе к окну, будто от этого делается моложе. Там обычно шьёт Алис, когда не ворчит. Возле очага — моё. Если кто без нужды лезет к котлу, я узнаю. Если кто трогает мои ножи, я тоже узнаю.

— Даже если это святой?

— Особенно если святой. Я таким не доверяю.

Анна невольно усмехнулась. Беатриса заметила, но виду не подала. Только махнула рукой дальше.

Они прошли к узкому проёму за горницей. Там начинался коридор, если эту тесную полосу между стеной и кладовой можно было назвать таким словом. Пол был неровный, тёмный, местами отполированный сапогами и юбками до мягкого блеска. Откуда-то снизу тянуло сыростью, смешанной с запахом старой древесины.

— Под домом каменный низ, — сказала Беатриса. — Не везде, но здесь держит. Иначе давно бы всё уплыло к чертям в весеннюю кашу. В кладовую уже заглядывала. Ещё раз без меня полезешь — получишь по рукам, даже если они у тебя вдруг стали полезными.

— А если я полезу не без вас, а с очень умным лицом?

— Тогда получишь позже.

Анна тихо фыркнула.

По другую сторону коридора была дверь в ту самую малую комнату, где она ночевала. Беатриса толкнула её первой и подняла свечу выше.

— Смотри.

Комната была действительно маленькая, но теперь, когда Анна смотрела на неё не с головной болью и ужасом утопленницы, а внимательнее, в ней проступали детали. Кровать стояла вдоль стены — грубая, широкая, с высоким деревянным изголовьем, исцарапанным чем-то острым внизу, будто здесь когда-то коротали вечера не только с молитвой, но и с ножом от скуки. Поверх тюфяка — два шерстяных одеяла, одно старое, колючее, второе новее, потяжелее. Подушка теперь лежала её, пахнущая можжевельником, и на фоне всего остального выглядела почти вызывающе приличной. У стены — сундук с коваными уголками, не особенно большой, но крепкий. На крышке — глиняная миска, гребень, складной ножичек, кусок свечного воска. Под крошечным оконцем — столик, неровный, с одним подточенным углом.