шептали друг другу.

— Ненадолго.

— Я не питаю иллюзий.

Он усмехнулся.

И провёл рукой по её спине.

Легко.

Привычно.

Как будто это было всегда.

Анна поймала его пальцы.

На секунду.

Сжала.

И отпустила.

— У нас сегодня заказ, — сказал он.

— Я знаю.

— Большой.

— Я видела.

— Ты довольна?

Она посмотрела вокруг.

Дом.

Люди.

Работа.

Дети.

Он.

И вдруг поймала себя на том, что не ищет подвоха.

Не ждёт, что это исчезнет.

Не сравнивает.

Просто…

живёт.

— Да, — сказала она тихо.

— Это редкость.

— Теперь нет.

Он посмотрел на неё.

И в этом взгляде было всё.

Гордость.

Спокойствие.

И то самое — взрослое, глубокое чувство, которое не нужно называть.

Иногда, по вечерам, когда дом затихал, когда дети уже спали, а огонь в очаге дышал ровным теплом, Анна ловила себя на странных мыслях.

О прошлом.

Не с болью.

С удивлением.

Она вспоминала ту себя.

Ту девчонку.

Капризную.

Резкую.

Недовольную всем.

И иногда — смеялась.

— Ты чего? — спросил однажды Рено.

Она покачала головой.

— Вспомнила, какой была.

— И?

— Ужас.

— Не был.

— Был.

— Нет.

— Ты меня тогда не знал.

— Я и сейчас не всё знаю.

Она фыркнула.

— Повезло тебе.

— Да.

Он притянул её к себе.

— И мне.

Анна закрыла глаза.

И вдруг поняла.

Она больше не хочет назад.

Не потому что там было плохо.

А потому что здесь — её.

С её ошибками.

С её характером.

С её жизнью.

И даже если иногда внутри просыпается та прежняя — капризная, недовольная, резкая — она уже не страшна.

Потому что теперь она умеет жить.

По-настоящему.

И выбирать.

Каждый день.

Оставаться.

И быть.

— Мама, смотри!

Анна обернулась.

Одна из девочек стояла на крыльце, держала в руках криво сшитую кукольную курточку и сияла.

— Я сама!

Анна подошла.

Присела.

Провела пальцами по шву.

Неровно.

Смешно.

Живо.

— Хорошо, — сказала она.

— Правда?

— Правда.

Девочка расплылась в улыбке.

Та самая морщинка на носу.

Та самая упрямость в глазах.

Анна улыбнулась в ответ.

И подумала:

да.

Вот теперь — всё правильно.

И это уже не изменить.

Никогда.