Анна резко остановилась.

Потом подняла голову на Беатрису, которая стояла у двери кладовой и разбирала короб с верёвками.

— У вас сушёные травы на подушки кладут специально?

Беатриса посмотрела на неё поверх короба.

— Иногда. Когда есть что сушить и когда женщины в доме не ленятся.

— Мало кладут.

— Это ты по запаху поняла?

— По тому, что почти ничего не осталось.

Беатриса подошла ближе, взяла у неё из пальцев высохшую веточку, потерла.

— Можжевельник. Его обычно хватает ненадолго.

— Значит, надо добавлять чаще.

— Надо, — согласилась Беатриса так спокойно, что Анна подняла глаза.

Хозяйка дома смотрела уже не настороженно, а оценивающе. Не «что с ней стало», а «что из этого выйдет».

Это было странно приятно.

К полудню у них выросли три кучи: сор, грубая шерсть и более мягкая набивка. Анна сидела прямо на перевёрнутом ящике, волосы выбились из-под платка, кончик носа покраснел, руки были в пыли и колючках, но внутри неё жило почти злое удовлетворение.

Так.

Уже лучше.

Она подняла одну из пустых наволочек, развернула, посмотрела на швы.

Грубая ткань, неровно прошитый край, местами протёрто, но не до дыр.

И снова — мысль.

Распороть. Перевернуть. Укрепить угол. Простегать по центру, чтобы набивка не сбивалась. Если пустить тонкую полоску кожи по краю — нет, здесь это лишнее и дорого. Но плотной ниткой пройтись можно. И не так, не через край, а…

— Вы опять так смотрите, — сказала Алис, стоя над ней с охапкой вытряхнутой шерсти. — Словно сейчас соберёте армию и всех нас переставите.

Анна подняла на неё глаза.

— Нет. Пока только подушки.

— А подушки чем виноваты?

— Тем, что они убивают шеи.

— Да что вы всё о шеях…

Анна вдруг коротко рассмеялась. Не громко, но живо.

Алис замолчала, уставившись на неё с откровенным изумлением. Видно было: смех этой госпожи она прежде слышала только злой, капризный, пустой. Такой — нет.

Беатриса это тоже заметила. И ничего не сказала.

После полудня она велела перенести работу в дом. Ветер усилился, и пыль начинала лететь обратно в лица.

В горнице они расстелили большое полотно у очага. Свет падал неровно, дым слегка ел глаза, но здесь было теплее.

Анна взяла иглу.

Большую, тяжёлую, неуклюжую по сравнению с той, к которой тянулась память её пальцев.

Она повертела её, надела нитку, сложила край наволочки.

Руки будто сами знали, что делать.

Не быстро. Осторожно. Примеряясь к чужому телу, к другой посадке плеч, к иной силе пальцев. Но знали.

Стежок.

Ещё.

Нить ложилась ровнее, чем следовало бы ожидать от девушки, которая, по словам всех в этом доме, прежде способна была разве что выдрать пуговицу и швырнуть её в угол.

Анна шила, почти не дыша.

Боясь спугнуть это странное ощущение.

Будто внутри неё открылся тихий, очень знакомый коридор, по которому уже неслись мысли: ткань слабовата, нужно укрепить угол, набивку не трамбовать слишком плотно, иначе голова будет лежать как на полене, а если чуть рыхлее и с мягким центром…

— Откуда? — тихо спросила Беатриса.

Анна подняла голову.

Хозяйка дома стояла совсем рядом и смотрела не на лицо, а на её руки.

— Что — откуда?

— Это.

Анна посмотрела на иглу, на свои пальцы, на ровный ряд стежков.

— Я не знаю.

И это была правда, такая голая, что в ней даже стыдно не было прятаться.

Беатриса ещё несколько секунд молчала. Потом сказала:

— Не останавливайся.

Алис, сидевшая по другую сторону полотна, вытянула шею и тоже посмотрела на шов.

— Красиво, — нехотя признала она. — Ровнее, чем у меня.

Анна усмехнулась.

— Ну вот. Теперь и ты удивляешься.

— Я не удивляюсь. Я злюсь.

— Это уже почти уважение.

Алис вскинула на неё глаза — и вдруг неожиданно расхохоталась. Коротко, отрывисто, по-девичьи.

Сама испугалась и сразу прикусила губу.

Но было поздно.

Смех уже прозвучал.

И в комнате сразу стало не то чтобы теплее — живее.

Беатриса, конечно, ничего такого не сказала. Только велела Жеро, который как раз втащил охапку дров, не стоять с разинутым ртом и заняться делом. Но Анна заметила: даже Мартен, вернувшийся с заднего двора с мотком верёвки, смотрел на неё уже не как на неприятную новую ношу, а как на любопытное происшествие, которое, возможно, ещё обернётся выгодой.

К вечеру у них были готовы четыре подушки.

Не праздничные. Не прекрасные. Но уже не те пыльные могилы для шеи, с которых всё началось.

Анна собственными руками набила их мягче, добавила между слоями чуть подсушенного можжевельника и полыни, вытянула швы, перевязала края. Когда последнюю положили на лавку у стены, Беатриса подошла, нажала ладонью, потом подняла, встряхнула.

Подушка держала форму.

И пахла не потом и сыростью, а деревом, сухой шерстью, слабой горчинкой трав и чистой тканью.

— Ну? — спросила Анна, сама не замечая, что в голосе прозвучало почти мальчишеское нетерпение.

Беатриса подняла глаза.

— На такой не стыдно спать.

Для другой женщины это могло бы прозвучать как скупая похвала. Для Беатрисы де Монревель это было почти объятием.

Анна почувствовала, как внутри что-то тихо расправилось.

Незаметно.

Но сильно.

После ужина она сама отнесла одну из подушек в свою комнату. Положила на кровать. Сняла старую, свалявшуюся, ещё раз понюхала и чуть не поморщилась.

Нет.

Назад уже не получится.

Она как раз меняла