наволочку, когда в дверях появилась Беатриса.

— Завтра займёмся стеной у северного угла, — сказала она без вступлений.

Анна обернулась.

— Той, где дует сильнее?

— Значит, ты тоже поняла.

— Я там сегодня проснулась.

Беатриса кивнула.

— Мартен принесёт смолу. Жеро выбьет старый мох. Посмотрим, не пустая ли там щель глубже.

Анна застыла с наволочкой в руках.

— Вы мне верите?

— Не льсти себе. — Беатриса опёрлась плечом о косяк. — Я верю холоду. И если ты умеешь его замечать раньше других — это полезно.

Анна опустила глаза на подушку.

— Всё равно приятно.

— Что именно?

— Быть не лишней.

Тишина после этих слов стала не неловкой, а глубокой.

Беатриса смотрела на неё долго. Так долго, что Анне даже стало не по себе. Будто она сказала вслух что-то слишком голое, то, чего женщины обычно не признают, пока не прижмёт совсем.

Наконец хозяйка дома произнесла:

— В моём доме лишними долго не живут. Либо становятся своими по делу, либо ломаются.

Анна подняла голову.

— А если сначала ломаются, а потом становятся своими?

— Тогда им приходится работать вдвое больше.

— Справедливо.

— Да.

Беатриса уже собиралась уйти, но вдруг задержалась на пороге.

— Твоя мать, — сказала она не оборачиваясь, — держала себя так, будто вся её жизнь состоит из терпения и стыда. А твой отец — будто всё можно взвесить и спрятать в сундук. Ты, выходит, взяла дурь от обоих.

Анна опустила руки.

Удар был точный.

Больно — не от злости, а от правды.

— Возможно, — сказала она тихо.

Беатриса чуть повернула голову.

— Но если к этой дури добавился ум, я не стану жаловаться.

И вышла.

Анна долго стояла посреди комнаты, сжимая край новой наволочки.

Потом медленно села на кровать.

Новая подушка пахла можжевельником.

Снаружи ветер бил в стену.

Дом дышал.

И где-то глубоко, там, где жила вторая память, всплыла короткая, ослепительно ясная картинка: её руки на тёмной коже, ровный шов, мужская перчатка, лампа, кофе, чужой голос с хрипотцой: «Ань, тебе бы мастерскую побольше».

Она закрыла глаза.

Картинка исчезла.

Осталось только ощущение — тёплое, упрямое, рабочее.

Мастерскую побольше.

Дом потеплее.

Воду ближе.

Подушки чище.

Стены плотнее.

Если начать думать так, то весь этот дом вдруг превращался не в клетку, куда её привезли за приданое, а в большую, холодную, упрямую задачу. Не самую ласковую. Не самую лёгкую. Но задачу. А задачи она, кажется, любила всегда — даже если не сразу это поняла.

На следующее утро они и правда занялись северной стеной.

Мартен выбил старый мох длинным ножом и деревянной лопаткой. Из щели сразу пахнуло ледяным воздухом так, что Алис выругалась сквозь зубы и натянула платок на нос.

— Да там дыра, а не щель, — буркнул Жеро, засовывая в зазор пальцы. — Неудивительно, что зимой все собаки к очагу лезут.

— Собаки умнее некоторых людей, — сухо заметила Беатриса.

Анна стояла рядом, сжав в ладонях ком нового, сухого мха. Он был мягкий, пружинистый, пах лесом и сырой корой.

— Сначала глубже забить, — сказала она. — Не сверху только. И лучше слоями.

Мартен посмотрел на неё через плечо.

— Будто всю жизнь этим занималась.

Анна подала ему следующий пучок.

— Сегодня, видимо, да.

Они работали почти до обеда. Мох забивали деревянной лопаткой, потом шов промазывали смолой, густой, пахнущей горячей сосной. Смола липла к пальцам, пачкала рукава, волосы лезли в лицо, Жеро дважды ругнулся, когда обжёгся о подогретый горшок, Алис ворчала, что теперь полдня будет оттирать инструменты, но дело шло.

И когда последний участок был промазан, а Беатриса велела всем отойти, Анна подошла к стене и поднесла ладонь.

Ничего.

Никакой струйки ледяного воздуха.

Только холод дерева. Нормальный. Терпимый.

Она медленно улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Но Жеро заметил.

— Ну что? — спросил он. — Победили?

Анна не отвела ладони от стены.

— Пока только одну щель.

— Для начала неплохо, — отозвался Мартен.

— Для начала, — повторила Беатриса и посмотрела на северный угол дома так, будто видела не просто стену, а расходы, дрова, зиму, кашель, недовольные лица и вдруг — маленькую возможность, что в этом году будет хоть немного легче.

Потом перевела взгляд на Анну.

— После обеда разберёшь полку в кладовой, — сказала она. — И посмотрим, не умеешь ли ты ещё что-то, кроме подушек и дерзкого языка.

Анна вытерла смолу с пальцев о грубую тряпку.

— Я бы не была так самоуверенна. Я и язык пока не до конца раскрыла.

Жеро прыснул.

Мартен отвернулся, чтобы скрыть усмешку.

А Беатриса, уже уходя к двери, бросила через плечо:

— Боюсь представить, какой кошмар нас тогда ждёт.

Анна посмотрела на стену ещё раз.

Плотную.

Тёплую.

Уже не продуваемую.

И в ней вдруг так остро, так ясно поднялось чувство, что она едва не рассмеялась вслух.

Это был первый кусочек дома, который сдался.

Совсем маленький.

Почти смешной.

Но теперь она знала наверняка: если взяться правильно, можно переделать и всё остальное.

Глава 6.

Глава 6

1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей

После стены дом будто изменился.

Не сразу. Не