которую сушили почти на ветру.

И вдруг — очень ясно, почти до злости — поняла: это не просто дом. Это тяжёлый, упрямый организм, в котором всё держится на людях. Стоит одному месту ослабнуть — холод, сырость, голод, кашель, испорченная шерсть, больные животные, сломанные спины и ругань до небес.

— Я вижу, что у вас всё работает на силе рук, — сказала она медленно. — И почти всё — через лишний труд.

Беатриса долго смотрела ей в лицо.

— Это горы, девочка. Здесь любой труд лишний, пока не сделан.

— Нет. — Анна покачала головой. — Есть труд тяжёлый. А есть глупый.

Алис, вышедшая во двор с охапкой мокрых тряпок, так и застыла на пороге.

— Ого, — пробормотала она. — Сейчас кого-то съедят.

Беатриса, однако, не разозлилась. Наоборот — прищурилась с тем самым холодным интересом, который у неё появлялся, когда вместо привычной жалобы она слышала что-то стоящее.

— И что здесь глупо? — спросила она.

Анна выдохнула.

— Вода далеко и на ветру. Сено у земли. Под навесом половина добра лежит так, что сначала надо всё перекопать, потом найти нужное. Шкуры сушатся там, где ветер их мучает больше, чем помогает. И… — она кивнула на спуск, — если зимой кто-то понесёт ведро оттуда, обратно вернётся либо святой, либо вдова.

Жеро, тащивший через двор охапку жердей, вскинул голову и расхохотался.

— Вот это сказала!

— А разве нет? — резко обернулась к нему Анна.

— Есть такое, — признал он, всё ещё улыбаясь. — Святых у нас мало.

— Вдов тоже, — сухо добавила Беатриса. — Потому что женщины у нас крепче святых.

Анна коротко усмехнулась. Но глаза её всё ещё бегали по двору.

Тут бы помост.

Тут — крюк.

Здесь — короб.

Дверь сарая перевесить.

Воду бы собирать с крыши.

Не сейчас. Но можно.

Можно.

— Завтра покажу нижний двор, — сказала Беатриса, словно услышав половину её мыслей. — Если к тому времени не надоест смотреть.

— Мне? — Анна вскинула брови. — Я только начала сердиться.

— Вот и хорошо. Иногда от злости больше пользы, чем от смирения.

На следующий день после обеда Беатриса сдержала слово.

Они спустились ниже по склону по дороге, вытоптанной копытами, сапогами и временем. Дорога петляла между серых валунов, пятен старого снега, кустов можжевельника и кривых елей. Земля под ногами была тяжёлая, влажная, местами ещё подмёрзшая в тени. Анна придерживала юбки, чтобы не забрызгать подол окончательно, и то и дело поднимала голову — слишком уж просторным здесь был воздух. Он будто не входил в грудь, а сразу пробирал до самых костей.

Нижний двор оказался не отдельным домом, а целой маленькой хозяйственной площадкой под защитой склона. Здесь стояли сараи для сена, низкая коптильня, мастерская для выделки кожи и ещё один длинный навес. Сразу ударило в нос — сырая шкура, дубильный отвар, дым, жир, мокрая шерсть, старая кровь, холодная вода. Запах не для слабонервных. Но Анна, к собственному удивлению, не отшатнулась. Только моргнула чаще.

Под навесом двое мужчин скребли натянутую шкуру широкими тупыми ножами. Рядом, в деревянных чанах, мокли полосы кожи. У стены стояли кадки с известью, корой, какими-то тёмными отварами. Чуть дальше мальчишка лет двенадцати, красный от холода, тянул вязанку прутьев. Собака с белой мордой лежала у двери и даже не подняла головы.

— Вот здесь твой отец надеялся получить прибыль, — сказала Беатриса. — А я — невестку, которая хотя бы не подожжёт нам всё с обиды.

— Надежды у всех были роскошные, — буркнула Анна.

— Особенно у тебя, насколько я поняла.

Анна промолчала. Потому что память о прежней Анне здесь, среди запаха мокрых шкур и дыма, ударила особенно резко. Та девчонка морщилась бы, кривилась, плевалась, делала лицо, будто её привели не во двор Монревелей, а в преисподнюю.

Новая Анна стояла и видела другое.

Как тяжело это всё даётся руками.

Какой холодной должна быть вода.

Как быстро дубеют пальцы.

Как не хватает полок, крючьев, порядка.

Как всё можно было бы сделать хоть немного легче, если…

Она резко остановилась.

Опять это «если».

— Не хмурься, — сказала Беатриса. — Так у тебя лицо становится ещё моложе и ещё злее. Вид неприятный.

— Я думаю, куда здесь первым делом влезть.

— Только не в чан. Доставать тебя второй раз у меня желания нет.

Анна обвела взглядом мастерскую. Над одним чаном не было никакого навеса — только небо. У стены мокрые полосы кожи лежали почти на земле. Инструменты были свалены в один короб вперемешку. У двери — лужа, по которой ходили все подряд.

— Здесь бы настил, — сказала она, указывая на землю. — Хотя бы доски. Чтобы не месить это ногами каждый день.

— Доски не растут на дороге, — отозвалась Беатриса.

— Знаю. Но если всё месить в грязи, потом половину дома вы носите на сапогах.

— И это ты тоже заметила.

— Это трудно не заметить, когда у вас даже грязь трудолюбивая. Она везде.

Беатриса не выдержала и всё же усмехнулась.

— Дорогой Господь, за что ты послал моему дому девицу с глазами хозяйки и языком базарной торговки?

— Чтобы вам не скучно было.

— С этим ты справляешься лучше, чем со своим приданым.

Анна уже хотела ответить, но тут её внимание привлекла длинная полоса кожи, перекинутая через жердь. Тёмная, плотная, ещё влажная, но уже податливая на вид.

Она подошла ближе.

Провела пальцами по краю.

И снова — будто кто-то открыл дверь в голове.

Не страшно. Не резко. Наоборот — глубоко, почти