куда-нибудь ещё, где ненужные дети исчезают тихо и без удобств.

Анна села на край сундука медленно, чтобы не спугнуть её.

— Слушай меня внимательно, Матильда. Я никому не собираюсь тебя отдавать. И бить — тоже. Я хочу понять, насколько ты больна. Всё. Больше ничего.

Девочка смотрела долго. Слишком долго для такого крошечного лица. Потом едва заметно кивнула.

Анна подошла.

Приложила ладонь ко лбу.

Горячая. Не страшно, но серьёзно. Кожа сухая. Губы пересохли. На шее под тонкой сорочкой — испарина. Пахло от ребёнка не грязью, а жаром, шерстью, подушкой и слабым кислым дыханием болезни.

— Ты мёрзнешь?

Матильда шёпотом ответила:

— Ночью.

Анна огляделась.

Щель у окна. Тонкое покрывало. Одеяло тяжёлое, но сырое по краю. Подушка старая. Воздух в комнате застойный, тёплый только от её собственного жара.

— Конечно ты мёрзнешь, — пробормотала Анна себе под нос.

Потом встала и вышла.

В горнице Беатриса как раз пересчитывала сушёные травы. Алис месила тесто. Мартен, сидя у двери, чинил ремень.

Анна вошла быстро.

— У девочки жар.

Беатриса даже не подняла головы.

— И?

— И она кашляет.

— Я слышала.

— И что вы с этим делаете?

Теперь Беатриса медленно подняла глаза.

— То, что делаем всегда. Даем отвар. Следим, чтобы пила. Ждём.

— Чего ждёте?

— Воли Божьей.

Анна уставилась на неё.

— Прелестно. А если Божья воля — чтобы взрослые не были идиотами?

Алис застыла с руками в тесте. Мартен тихо выдохнул сквозь зубы, но не вмешался.

Беатриса выпрямилась.

— Осторожнее, девочка.

— Нет, это вы осторожнее, — ответила Анна, сама чувствуя, как её голос становится ниже и жёстче. — У неё жар, холодная комната и кашель. Она ребёнок, а не овца, которая либо выживет, либо нет.

— Здесь не город, чтобы слать за лекарем на каждый хрип.

— Я и не прошу лекаря. Я прошу перестать смотреть на это как на погоду.

Беатриса смотрела на неё долго. Так долго, что даже огонь в очаге будто начал трещать тише.

— И что ты предлагаешь? — спросила она наконец.

Анна уже открыла рот — и слова пришли сами. Не паникой. Не чудом. Спокойной, жёсткой цепочкой.

— Тепло. Сухое одеяло. Горячий питьё, а не чуть тёплая вода. Подушка новая. Щели у окна забить сегодня же. Горло смотреть. Ноги держать в тепле. И не оставлять её одну лежать и кашлять в холоде, как ненужный свёрток.

Алис подняла голову.

Мартен перестал шить ремень.

Беатриса сжала в пальцах пучок сушёного чабреца.

— Ты говоришь, как знахарка.

— Я говорю как человек, у которого есть глаза.

— И слишком длинный язык.

— Это тоже помогает.

Мартен вдруг кашлянул в кулак, пряча смешок.

Беатриса бросила на него быстрый взгляд, потом снова на Анну.

— Хорошо. Делай. Если уж Господь вытащил тебя из реки не просто так, посмотрим, зачем именно.

Анна не дала себе даже секунды на удивление. Просто кивнула.

— Алис, — сказала она, уже разворачиваясь, — принеси горячей воды. Не кипяток. И сухую рубаху для девочки. Самую мягкую, если у вас здесь вообще существует такое слово.

Алис моргнула.

— Сейчас?

— Нет, через Рождество. Конечно сейчас.

Алис вскочила так быстро, что едва не уронила миску.

— Есть, госпожа.

— И можжевельник с полынью. Немного. И новую подушку.

— Ту, что мы…

— Да.

Алис уже бежала к кладовой.

Анна повернулась к Мартену.

— Ты.

Он поднял брови.

— Я?

— Да, ты. Там щель у окна и, кажется, у порога. Мне нужно, чтобы через час эта комната перестала дуть так, будто в ней поселился северный ветер.

Мартен посмотрел на Беатрису. Та чуть кивнула.

— Понял, госпожа.

— И ещё что-нибудь под кровать. Хоть доску, хоть сухие ветки, хоть святую кость, лишь бы от пола меньше тянуло.

— Святую кость в хозяйстве не держим, — буркнул он, вставая.

— Удивительно бедный дом.

И ушла обратно к Матильде.

Девочка всё так же сидела на кровати, только теперь без куклы — та сползла на покрывало. Она явно прислушивалась. Лицо её было ещё более напряжённым, чем прежде.

— Вы… ругались? — спросила она тихо.

Анна села рядом, но не слишком близко.

— Не ругалась. Разговаривала убедительно.

— Бабушка Беатриса сердится?

— На меня? Да. Это её обычное лицо.

Матильда невольно моргнула, потом вдруг тихо, хрипло фыркнула. Почти смех. Почти.

— Можно я тебя разую? — спросила Анна.

Девочка кивнула.

Башмачки у неё были холодные. Чулки сырые у ступней. Ноги ледяные. Анна сжала зубы. Ещё немного, и она действительно начала бы ругаться не как приличная жена, а как портовый грузчик из другой жизни.

Она осторожно растёрла маленькие ступни через ткань. Матильда напряглась, но не отдёрнулась.

— Ты всегда такая тихая? — спросила Анна.

— Нет.

— А какая?

Девочка подумала.

— Когда отец дома — не такая.

— А какая тогда?

Матильда впервые чуть оживилась.

— Он разрешает мне сидеть у лошади. И смотреть, как чистят ножи. И один раз дал мне маленький ремешок.

Анна кивнула.

— Щедрый человек.

— Он строгий, — серьёзно сказала девочка. — Но справедливый.

Это прозвучало так, будто она повторяла не чужие