грязь.

Тишина.

Потом Жеро медленно сказал:

— Если вы сейчас скажете, что всё это ради денег, я вам поверю.

— Это ради того, чтобы вы не работали, как проклятые, и всё равно теряли.

Он усмехнулся.

— Вот это звучит честно.

Мартен кивнул.

— Давай попробуем.

— Что?

— Её способ.

Жеро посмотрел на него, потом на Анну.

— Если получится, я вам сам новую подушку сделаю.

— Лучше сделай полки, — ответила она. — Подушки у меня уже есть.

Он рассмеялся.

К обеду в мастерской стало иначе.

Не идеально.

Но уже иначе.

Появились две жерди выше — для сушки. Кожа больше не лежала у земли. Один из коробов разобрали и использовали под инструменты. Мартен прибил крючья. Жеро ворчал, но делал.

Анна не командовала.

Она направляла.

И это работало.

Когда она вернулась в дом, солнце уже клонилось.

Горница была залита мягким светом. На столе стояли миски. В воздухе пахло похлёбкой и хлебом.

Матильда сидела на лавке.

В платке.

С куклой.

И смотрела.

Не испуганно.

Ждала.

— Ну? — спросила Анна.

— Я не кашляла долго.

— Это подвиг.

— Я старалась.

— Это тоже видно.

Матильда улыбнулась.

И эта улыбка была уже детской.

Настоящей.

Анна села рядом.

— Завтра выйдешь на воздух.

Глаза девочки расширились.

— Правда?

— Если не испортишь всё сегодня.

— Я не испорчу.

— Тогда договорились.

Вечером разговор зашёл сам.

Жеро, как всегда, начал.

— Если господин Рено увидит это, — сказал он, кивая в сторону двора, — он подумает, что мы тут сами работать научились.

— Он подумает, что вы ленились раньше, — отозвалась Анна.

— Мы не ленились!

— Вы просто привыкли.

Мартен добавил:

— Он заметит.

Анна подняла взгляд.

— Что?

— Всё.

Пауза.

— Он всегда замечает.

Алис тихо сказала:

— Он строгий.

Жеро кивнул.

— Но справедливый.

Анна чуть усмехнулась.

— Я это уже слышала.

Мартен посмотрел на неё.

— И это правда.

— Он приедет скоро? — спросила Анна.

— Может, через неделю. Может, позже, — ответил он. — Дороги сейчас плохие.

Анна кивнула.

И вдруг поймала себя на том, что ждёт.

Не из страха.

Из интереса.

Как смотрят на сильного противника перед встречей.

И от этой мысли в груди стало чуть горячее.

Не тревожно.

Живо.

Ночью она стояла у окна.

Дом дышал тишиной. Где-то тихо переступало животное. Ветер трогал крышу. Вдали темнели горы.

За спиной — тепло.

В доме — люди.

В маленькой комнате — ребёнок, который больше не боится её.

Во дворе — работа, которая начала меняться.

И где-то далеко — мужчина, который ещё не знает, какой дом его ждёт.

Анна провела ладонью по раме.

И тихо, почти беззвучно, сказала:

— Ну что… посмотрим, кто кого.

И впервые за всё время улыбнулась не дому.

Будущему.

Ночью ей снилась кожа.

Не река. Не телега. Не белое лицо матери и не тяжёлый взгляд отца. Не даже Рено, которого в доме сейчас не было, но о котором всё чаще говорили так, будто он мог войти в любую минуту просто потому, что слишком уж явно здесь всё держалось на памяти о нём.

Ей снилась кожа.

Тёплая под ладонью, мягкая, будто живая. Запах воска, ровный свет, ножницы, тёмный стол, её собственные руки — быстрые, уверенные, уже знающие, где натянуть, где отпустить, где сгладить шов, где сделать вещь не просто крепкой, а красивой. Во сне это было так ясно, что Анна даже чувствовала кончиками пальцев край перчатки, плотную линию сгиба, упругость хорошо выделанного куска. И там же, совсем рядом, звучал голос. Мужской. Тёплый, спокойный, чуть насмешливый.

«Ань, ты это руками понимаешь лучше, чем я головой».

Она во сне усмехнулась, не видя лица.

А потом проснулась.

Комната была тёмная, маленькое оконце только-только серело, а в доме стояла тишина того особенного предутреннего часа, когда даже сквозняк движется осторожнее. Подушка пахла можжевельником и немного ею самой. От одеяла шёл сухой шерстяной запах. Под кроватью доска не давала холодному полу так яростно тянуть сыростью.

Анна открыла глаза, полежала немного, глядя на мутную серость потолка, и сердце у неё билось быстрее обычного.

Не от страха.

От досады.

Потому что сон был слишком ясен. Потому что руки и впрямь знали. А голова — нет. Будто кто-то нарочно дразнил её кусками собственной жизни, не давая сложить целое.

— Да чтоб тебя, — пробормотала она в подушку. — Либо вспоминайся нормально, либо не мучай.

Сказала — и невольно хмыкнула. Вот уж поистине королевская беседа: взрослая женщина ругается шёпотом на собственную память в доме XII века.

Но раздражение не ушло. Оно пошло с ней дальше — в холодную воду для умывания, в тугую косу, в завязанный платок, в первые шаги по горнице, где ещё только разгорался очаг.

Алис уже была на ногах. Она стояла у стола, кутаясь в шерстяную накидку поверх рубахи, и крошила в котёл сушёные коренья.

— Вы рано, — сказала она, услышав шаги.

— Я и сама это заметила.