Чьё-то время.

Чьи-то руки.

Она присела рядом с одним куском, взяла его в ладони, провела большим пальцем по кромке. Сразу почувствовала, где кожа пересушена, где тянули рывками, где пошёл перелом волокна.

И опять — это знание не пришло, а будто уже сидело в ней.

— Вот этот, — сказала она, поднимая кусок, — ещё можно пустить на малое.

Гуго поднял брови.

— На что это на малое?

Анна посмотрела на него.

— На мелочь. Ремешки. Клапаны. Детские рукавицы. Вставки. Не всё же здесь либо плащ, либо мусор.

Гуго хмыкнул.

— Слушай-ка. А думает.

— Редкое зрелище, — сухо вставила Беатриса.

Анна даже не повернула головы.

— А вот этот, — она взяла другой кусок, — лучше сразу не жалеть. Тут пойдёт трещина. И продавать такое стыдно.

— Мы его и не собирались, — буркнул Жеро.

— Тогда зачем он лежит здесь с видом наследства?

— Госпожа! — возмутился он почти радостно.

— Что? У него лицо хуже твоего по утрам.

Мартен фыркнул.

Беатриса, не скрывая уже интереса, спросила:

— И что ты предлагаешь делать с таким?

Анна выпрямилась. В руках у неё был тёмный кусок кожи, тёплый от пальцев.

— Сначала — разбирать сразу. Не валить всё в одну кучу. Хорошее отдельно. Среднее — отдельно. То, что только на ремешки и мелочь, — отдельно. Тогда не придётся потом стоять над этим, как над покойником, и думать, кто именно виноват.

— Все, — тут же ответил Гуго. — Виноваты все.

— Прекрасно. Значит, и исправлять всем.

Потом она огляделась.

Под навесом стоял низкий верстак — тяжёлый, заляпанный, заваленный всем подряд: ножи, шилья, обрезки, шпагат, старые кости для разглаживания, восковой ком, две потрескавшиеся деревянные формы, которые Анна сначала не поняла, а потом застыла.

Формы.

Для ладони.

Пусть грубые. Пусть старые. Но формы.

Она подошла ближе.

Взяла одну в руки.

И мир чуть качнулся.

Тёмная мастерская. Но другая. Светлая лампа над столом. Ножницы. Запах кофе и кожи. Эти формы — уже гладкие, современные, точные. Чьи-то большие мужские перчатки рядом. И её голос — смеющийся, живой:

«Не трогай, я ещё шов не закрыла».

Анна так резко вдохнула, что Гуго обернулся.

— Вам дурно, госпожа?

— Нет.

Но голос подвёл — вышел чуть ниже и хриплее.

Беатриса смотрела внимательно.

— Что?

Анна заставила себя положить форму обратно.

— Ничего. Просто… — Она замолчала, подбирая слово, которое здесь было бы честным. — Просто это мне знакомо.

Гуго хмыкнул.

— С каких это пор?

— С тех, о которых я не обязана тебе докладывать.

Старик даже не обиделся. Только посмотрел на неё уже иначе — как на вещь редкую, но, возможно, полезную.

Беатриса медленно подошла к верстаку.

— Можно из этого сделать деньги? — спросила она безо всякой мягкости.

Анна повернулась к ней.

Вот в этом вся Беатриса. Не «ах, как странно». Не «какой дар». Не «что на тебя нашло». Нет. Можно ли это обратить в пользу?

И в этот момент Анна вдруг с неожиданной теплотой подумала, что уважает её всё сильнее.

— Можно, — сказала она. — Но не сразу сундук золота. Сначала — порядок. Потом — мелочь. Хорошую. Добротную. Не из жалости проданную, а такую, за которую не стыдно просить цену.

— Какую мелочь?

— Всё, что берут часто. Детские рукавицы. Малые кошели. Чехлы под ножи. Женские ремешки потоньше. Мягкие подкладки. Можно… — Она запнулась, потому что в голове мелькнули ещё вещи. Знакомые. Чёткие. Почти готовые. — Можно делать простое, но лучше, чем у других.

Жеро присвистнул.

— Сразу, значит, лучше, чем у других.

— А ты предпочитаешь хуже, чем у всех?

— Нет, но вы говорите это так спокойно, будто уже всё видите.

Анна на секунду прикрыла глаза.

Видела.

И это пугало не меньше, чем помогало.

— Я вижу, — сказала она медленно, — что у вас руки хорошие. А вот привычки дурные.

Гуго расхохотался так, что закашлялся.

Мартен отвернулся, пряча улыбку.

Жеро развёл руками.

— Бейте, госпожа. Мы уже лежим.

Даже Беатриса не удержала сухого, короткого смешка.

Но почти сразу снова стала серьёзной.

— Ладно. С этим подумаем, — сказала она. — А пока мне нужно понять, сколько у нас уйдёт на обмен и сколько можно придержать.

Они ещё почти час разбирали кожу, считали, спорили, откладывали. Анна не лезла туда, где не понимала всех тонкостей торговли, но видела достаточно, чтобы осознать главное: дом Монревелей жил не впритык к нищете, но и без запаса. Любая удачная сделка давала воздух. Любая потеря — забирала его у всех.

На обратном пути к дому Беатриса шла молча. Анна тоже. Только Жеро где-то позади насвистывал так беспечно, будто не целый час возился с кожей, а сходил на ярмарку за пирогом.

У самого крыльца Беатриса остановилась.

— Если это у тебя не минутная блажь, — сказала она, не глядя на Анну, — то вечером покажешь мне, что именно ты имеешь в виду под «добротной мелочью».

Анна подняла глаза.

— Из чего?

— Вот об этом и скажешь. У меня нет привычки ждать, пока мысль созреет до старости.

— У меня тоже.

— Хорошо. Значит, после ужина.

И ушла в дом.

Анна осталась на крыльце на секунду дольше.

После ужина.

Покажешь.

Она