— Завтра сделаешь пару.

Анна моргнула.

— Это всё?

— Нет. — Беатриса положила рукавицу обратно. — Если вторая будет такой же, как первая, мы попробуем ещё. И если это не случайность, то, возможно, ты наконец начнёшь приносить в дом не только споры, но и прибыль.

Жеро хохотнул. Алис тут же шикнула на него.

Анна же почувствовала, как у неё по телу разливается не тепло — жаркая, живая, почти девчоночья радость.

Не хвалите, значит. Хорошо.

Но попробуем ещё.

А это в устах Беатрисы де Монревель почти как благословение.

Она уже хотела что-то ответить — наверняка колкое, чтобы скрыть слишком явное удовлетворение, — но тут у двери горницы послышался стук сапог, и в дом вошёл мальчишка из нижнего двора. Щёки красные от ветра, волосы мокрые, в руке — палка, а на лице тот особенный вид, который бывает у людей, принесших новость раньше собственного дыхания.

— Госпожа! — выпалил он, глядя на Беатрису. — С перевала видели людей! Едут от южной дороги! Говорят, через день, если не занесёт, будут здесь!

В горнице как будто сразу стало теснее.

Беатриса выпрямилась.

Мартен поднял голову.

Жеро тихо свистнул.

А Матильда, сидевшая тихо у стены с куклой, вдруг так резко сжала пальцы на её тряпичном платье, что побелели костяшки.

Анна почувствовала, как где-то под сердцем что-то сжалось и тут же горячо разжалось.

Через день.

Если не занесёт.

Будут здесь.

И весь дом — стены, подушки, кожа, ребёнок, запах дыма, смолы и можжевельника — вдруг словно выпрямился вместе с ней навстречу тому, кто должен был это увидеть.

Глава 9.

Глава 9

Снег пришёл ночью.

Не бурей, не метелью — тихо, упрямо, как всё в этих горах. Утром двор был белый, ровный, будто его заново выровняли под линейку, и только чёрные следы сапог у сарая да у навеса показывали, что жизнь здесь не останавливается ни ради красоты, ни ради чьих-то удобств.

Анна стояла у окна в горнице и смотрела.

Свет был холодный, но ясный. Дым из трубы поднимался ровно. Крыша лежала под снегом тяжело, но уверенно. Под навесом темнели шкуры. И всё это — дом, двор, люди — выглядело иначе.

Не чужим.

Своим.

Она провела пальцами по оконной раме, по грубой древесине, по шероховатости, которая уже перестала казаться ей недостатком.

И вдруг поймала себя на том, что думает не о том, как здесь выжить.

А о том, как здесь жить.

— Госпожа, вы опять разговариваете с домом? — раздался за спиной голос Жеро.

Анна даже не обернулась.

— Нет. Я пытаюсь понять, почему он до сих пор стоит, несмотря на вас.

— Мы его любим.

— Вы его мучаете.

— Это одно и то же.

Она усмехнулась.

— Тогда неудивительно, что он скрипит.

Жеро хмыкнул, прошёл мимо и с грохотом поставил у стены ящик.

— Сегодня они могут уже спуститься ниже, — сказал он. — Если дорогу не заметёт.

Анна медленно обернулась.

— Ты это уже третий раз говоришь.

— Потому что третий раз проверяли.

— И каждый раз надеешься, что я начну нервничать?

— Я надеюсь увидеть, как вы побледнеете.

— Разочарую тебя. Я не из тех, кто падает в обморок от мужчины.

— Посмотрим, — весело бросил он.

Но в его голосе уже не было прежней насмешки.

Там было ожидание.

Как и у всех.

День шёл напряжённо.

Не внешне — работа была обычной: кормить, топить, разбирать, сушить, носить. Но внутри дома стояла та едва уловимая натянутость, которая появляется перед приездом хозяина.

Даже воздух был другой.

Собранный.

Алис не роняла миски. Мартен проверял дверь у сарая дважды. Жеро ругался тише. Даже баран, казалось, перестал смотреть на всех с привычным презрением и просто жевал.

Беатриса была спокойнее всех.

Но это было то спокойствие, за которым скрывается контроль.

Она ходила по дому, не торопясь, но ни одна мелочь не ускользала: где грязь, где складено плохо, где щель, где тряпка висит не так. И если раньше она просто замечала — теперь она говорила.

— Это убери.

— Это передвинь.

— Здесь грязно.

— Это можно лучше.

И никто не спорил.

Анна наблюдала за ней.

И вдруг поняла: это не напряжение.

Это подготовка.

Дом собирался.

Как человек перед встречей.

К обеду в мастерской стало ещё чище.

Настил закрепили. Шкуры висели ровнее. Инструменты лежали на местах. Даже Гуго перестал ворчать на каждом шагу и только иногда бурчал себе под нос, но уже без злости.

Анна стояла у верстака.

Перед ней лежала пара рукавиц.

Готовая.

Она провела пальцами по шву.

Ровный.

Чёткий.

Красивый.

Не просто вещь.

Работа.

Её.

И в этот момент что-то внутри щёлкнуло.

Не громко.

Но так, что мир на секунду словно сместился.

Запах.

Тот же.

Но другой.

Кожа.

Но не эта.

Гладкая. Тёплая. Дорогая.

Свет — ярче.

Руки — быстрее.

И голос.

— Ань, ты опять за ночь сделала больше, чем я за неделю.

Она резко вдохнула.

Мастерская исчезла.

Перед глазами — стол.

Современный.

Чистый.

Кожа — идеально выделанная.