class="empty-line"/>

Нож — другой.

Лёгкий.

Точный.

Её руки.

Не эти.

Другие.

Но те же.

— Ты не просто шьёшь, ты… чувствуешь.

Она моргнула.

И снова — холод, дым, шерсть, голоса.

Жеро.

Мартен.

Гуго.

Дом.

Но внутри уже не было пустоты.

Внутри была память.

Резкая.

Живая.

Не обрывки.

Целое.

Она пошатнулась.

— Госпожа? — сразу сказал Мартен.

Анна схватилась за край стола.

— Всё нормально.

Но голос был не её.

Слишком тихий.

Слишком далёкий.

— Сядьте, — сказал он уже жёстче.

— Не надо.

Но тело не слушалось.

Она всё-таки села на лавку.

Руки дрожали.

Перед глазами всё ещё стоял другой свет.

Другой мир.

Её мастерская.

Её работа.

Её жизнь.

Она знала.

Теперь знала.

Не просто чувствовала.

Помнила.

Она — не просто женщина, попавшая в чужое тело.

Она — мастер.

Кожевник.

Создатель.

Человек, который работал руками и жил этим.

И это знание ударило сильнее, чем сама река.

— Воды, — коротко сказала она.

Алис уже несла кружку.

Анна сделала глоток.

Холодная.

Настоящая.

Здесь.

Она закрыла глаза.

И медленно выдохнула.

— Всё, — сказала она через минуту. — Прошло.

Жеро смотрел на неё внимательно.

— У вас лицо было такое, будто вы видели дьявола.

Анна открыла глаза.

— Хуже.

— Что может быть хуже?

Она посмотрела на рукавицы.

— Себя.

Мартен не стал спрашивать.

Он просто кивнул.

И это было лучше любых слов.

В доме она появилась позже.

И сразу почувствовала — что-то изменилось.

Не в доме.

В ней.

Она шла по горнице и видела всё иначе.

Не просто как хозяйка.

Как человек, который знает цену работе.

Каждому шву.

Каждой вещи.

Каждому движению.

Матильда сидела у стола.

Уже без платка.

С куклой.

И рисовала чем-то на доске.

Анна остановилась.

— Что это?

— Это дом, — серьёзно сказала девочка.

— Наш?

— Да.

Анна посмотрела.

Криво.

Просто.

Но с трубой.

С дверью.

И с маленьким человечком рядом.

— А это кто?

Матильда пожала плечами.

— Я.

Потом подумала.

И дорисовала ещё одного.

— А это вы.

Анна не сразу ответила.

— Почему я такая большая?

— Потому что вы… — девочка замялась. — вы всё делаете.

Анна тихо выдохнула.

— Понятно.

Вечером Беатриса позвала её.

Не в горницу.

В свою комнату.

Там было темнее.

Тише.

И пахло иначе — сушёными травами, воском и старым деревом.

На столе лежал пергамент.

Чернила.

Перо.

— Сядь, — сказала Беатриса.

Анна села.

— Я пишу письмо, — продолжила она. — Твоим родителям.

Анна подняла брови.

— С какой целью?

— Поблагодарить.

Тишина.

— За что?

Беатриса посмотрела на неё.

И впервые — без насмешки.

— За невестку.

Анна замерла.

— Это шутка?

— Нет.

— Тогда это… неожиданно.

— Мне тоже.

Она взяла перо.

— Я напишу, что ты оказалась не тем, чем тебя считали.

Анна усмехнулась.

— Они удивятся.

— Пусть.

Перо заскрипело по пергаменту.

Медленно.

Уверенно.

Анна сидела молча.

И вдруг представила.

Дом.

Там.

Тот.

Где её считали грязной.

Глупой.

Ненужной.

Мачеха.

Отец.

Лица.

И письмо.

Читают.

Медленно.

Сначала недоверие.

Потом — пауза.

Потом — взгляд друг на друга.

— Это… о ней?

— О ней.

— Не может быть.

Анна тихо хмыкнула.

— Может.

Беатриса, не поднимая головы, сказала:

— Ты смеёшься.

— Я представляю.

— Что?

— Как у них лица вытянутся.

— Это будет полезно.

Анна кивнула.

— Очень.

Пауза.

Перо скрипело.

Свеча тихо трещала.

— Завтра отправим, — сказала Беатриса.

— Хорошо.

Она отложила перо.

И посмотрела на Анну.

— Ты изменилась.

Анна спокойно ответила:

— Нет.

— Нет?

— Я стала собой.

Тишина.

Беатриса медленно кивнула.

— Тогда посмотрим, как это выдержит дом.

Анна встала.

— Уже выдерживает.

И вышла.

Ночью она снова стояла у окна.

Снег.

Тишина.

Дым.

Дом.

Но теперь она знала.

Кто она.

Не до конца.

Но достаточно.

И где-то там, за