губы, чтобы не улыбнуться слишком по-детски.

Беатриса благодарила Этьена Даммара за дочь, которая, по её словам, «оказалась не только красивее, чем было видно под дорожной грязью, но и полезнее, чем можно было ожидать». Дальше шло о том, что дом доволен, девочка прижилась, руки у неё не пустые, голова неожиданно на месте, а сам род Монревелей, видимо, получил больше, чем рассчитывал.

Анна дочитала и медленно подняла глаза.

— Это жестоко.

— Это честно.

— Для них это почти оскорбление.

— Тем лучше. Может быть, в следующий раз будут смотреть на дочь раньше, чем на сундук.

Анна прислонилась к столу плечом и, к своему стыду, всё-таки представила это.

Отцовский дом. Тяжёлый стол. Мать — сухая, ровная, как натянутая нить, с тем самым лицом, на котором годами жило одно только умение стыдиться за других. Отец — красный, сильный, уверенный, что людей можно считать как тюки с товаром. Письмо. Печать. Чтение. И пауза.

Та самая, когда обоим кажется, что над ними смеются, но возразить нечего.

У Анны даже в груди потеплело от этого зрелища.

— Ты сейчас наслаждаешься, — констатировала Беатриса.

— Совсем немного.

— Лгунья.

— Ничего подобного. Я наслаждаюсь сильно.

Беатриса коротко фыркнула.

— Я отправлю с попутным человеком вечером. Завтра к ним письмо не дойдёт, но путь уже начнёт.

Анна сложила лист обратно.

— Пусть читают медленно. Так полезнее.

— Не сомневаюсь.

Помолчав, Беатриса добавила:

— Если Рено увидит эти рукавицы и не будет дураком, он поймёт, что их можно пустить дальше.

Анна перевела на неё взгляд.

— Вы уже думаете, как продавать.

— Я всегда думаю, как продавать. Иначе этот дом давно бы ел одну кору.

— Я хочу посмотреть всё, что осталось внизу. Не только годное. Всё.

— Зачем?

— Затем, что из половины вашего «почти никуда не годится» можно делать малое. Если хорошо подать.

Беатриса прищурилась.

— Что значит «подать»?

Анна на секунду замялась, потому что слово было из той, другой жизни. Из ярмарок, заказов, клиентов, витрин. Но мысль уже пошла.

— Сделать так, чтобы вещь выглядела не как остаток, а как задумка, — медленно сказала она. — Не жалкая мелочь из того, что не вышло, а полезная вещь. Которую хочется взять.

Беатриса смотрела очень внимательно.

— Ты и правда видишь это.

— Да.

— И давно?

Анна медленно выдохнула.

Вот он, момент, которого она и ждала, и боялась.

— Со вчерашнего дня — ясно. До этого было… как будто руки знают раньше головы.

— А теперь?

— Теперь я помню.

Тишина в кладовой стала густой. Слышно было, как где-то за стеной Жеро роняет что-то тяжёлое и ругается сквозь зубы. Как в сенях проскрипела дверь. Как в углу тихо шуршит мышь или мука осыпается с мешка.

Беатриса не отвела взгляд.

— Что именно?

Анна посмотрела на свои ладони.

Тонкие. Светлые. Сейчас — немного красные от горячей воды и шерсти. Но уже не чужие.

— Я работала с кожей. Шила. Делала вещи. Хорошие. На заказ. И не только на заказ. — Она подняла глаза. — В моей… прежней жизни.

Беатриса молчала.

— Не спрашивайте, как это всё случилось, — тихо сказала Анна. — Я не отвечу. Не потому что не хочу. Потому что сама до конца не понимаю. Но то, что я умею, — настоящее. И это не игра.

Беатриса стояла очень прямо. Потом медленно кивнула.

— Хорошо.

И только.

Ни креста. Ни «Господь милуй». Ни «дьявол тебя подменил». Ни паники.

Анна моргнула.

— Хорошо?

— А что ты хотела? Чтобы я побежала к священнику? — В голосе Беатрисы даже прозвучала лёгкая усталость. — У меня дом, ребёнок, кожа, люди и снег на крыше. Если Господь решил прислать мне невестку с памятью о ремесле, я не настолько глупа, чтобы жаловаться.

Анна смотрела на неё несколько секунд. Потом не выдержала и тихо рассмеялась — хрипло, от усталости, но искренне.

— Вы страшная женщина.

— Зато полезная.

— Это уж точно.

— Иди вниз, — сказала Беатриса. — Пока я не передумала и не решила, что всё это сон от недосыпа.

Анна кивнула и вышла.

У двери она вдруг остановилась. Обернулась.

— Почему вы мне верите?

Беатриса подняла на неё тяжёлый, спокойный взгляд.

— Потому что ты не просишь у меня поклонов. Ты просишь кожу, время и возможность работать. Лжецы просят не этого.

И снова занялась письмом.

В нижнем дворе было холоднее, чем наверху. Снег здесь уже затоптали, и он превратился в грязноватую кашу, в которой тонули сапоги. Из мастерской тянуло дубильными отварами, мокрой шкурой, дымом и мужской работой.

Жеро уже ждал, опираясь плечом о косяк.

— Ну что? — спросил он. — Нас ждёт богатство?

— Нас ждёт труд, — ответила Анна.

— Вот почему я вас боялся.

Гуго вынес короб с обрезками. Потом ещё один. И ещё.

И Анна увидела, сколько у них добра умирало просто потому, что никто не смотрел на него как следует. Полосы мягкой кожи. Куски потоньше. Плотные спинки. Небольшие почти идеальные лоскуты, которые не подходили на крупное, но были прекрасны для малого.

Она встала над этим богатством, как жадный полководец над новой землёй.

— Господи, — пробормотал Жеро. — У неё опять это лицо.

— Не мешай, — отрезала Анна. — Я считаю.

— Что?

— Ваше спасение.