слова, а собственный важный вывод.

— Кто тебе так сказал?

— Все.

Матильда понизила голос:

— Мартен говорит, если бы господин Рено был злой, меня бы давно отдали в монастырь. А он не дал. Сказал, я останусь в доме.

Анна отвела глаза.

Хорошо. Очень хорошо. Не нежный. Не тёплый. Но не подлец. И это — в его мире — уже многое.

Вошла Алис с водой, сухой рубахой, подушкой и маленьким горшочком, от которого шёл травяной запах.

Следом Мартен притащил пучки мха и дощечку.

Комнатка сразу стала тесной, живой, полной движения.

— Всё, выметайтесь по одному, — сказала Анна. — Иначе здесь воздуха не останется.

— С каких это пор вы командуете? — спросил Мартен, но уже без раздражения.

— С тех самых, когда взрослые решили ждать воли небес, а ребёнок горит.

Он покосился на неё, потом крякнул и занялся окном.

Алис помогла переодеть Матильду. Девочка стеснялась. Кожа на ней была тонкая, рёбра чуть проступали, плечи острые, как у маленькой птицы. Но когда сухая рубаха легла на разгорячённое тело, а под спину положили новую подушку с можжевельником, ребёнок выдохнул так тихо и благодарно, что Анна почувствовала это почти в сердце.

— Лучше? — спросила она.

Матильда кивнула.

Алис принесла тёплый отвар. Девочка скривилась.

— Горький.

— Жизнь вообще подлая штука, — сказала Анна. — Пей.

Матильда уставилась на неё круглыми глазами.

— Это вы мне как ребёнку сказали?

— Это я тебе как человеку сказала.

И Матильда — к изумлению Алис — послушно выпила.

Потом начался день. Настоящий, тяжёлый, наполненный мелочами, от которых и зависит, вытащишь ли ребёнка из простуды или отдашь её на растерзание холодной комнате и сырому одеялу.

Анна сидела рядом, давала пить, слушала кашель, трогала лоб, велела принести ещё сухих полотенец, заставила Алис поменять покрывало и вынести старое проветрить. Мартен, бурча себе под нос, забил щель у окна, потом подтащил под кровать ещё одну доску. Жеро, узнав в чём дело, приволок маленький кованый крючок и прибил его к стене, чтобы накидка Матильды не валялась в углу.

— А то так и живёте, будто ребёнок у вас сам по себе растёт, как гриб после дождя, — бросила Анна.

— Грибов у нас меньше хлопот доставляет, — отозвался Жеро.

— Потому что они молчат.

— А вы за двоих говорите.

— Зато толк есть.

Беатриса заходила дважды. Первый раз — молча посмотреть. Второй — с новым отваром и тем самым лицом, на котором, кажется, можно было различить всё, кроме нежности. Но когда Матильда, сонная от жара, потянулась к кружке не сама, а дала Анне придержать её голову, Беатриса остановилась в дверях чуть дольше, чем следовало.

— Если к вечеру жар не спадёт, — сказала она, — будем греть камни и класть к ногам.

Анна подняла взгляд.

— Уже думаете не только о Боге?

— Не дерзи.

— Поздно.

Но внутри у неё вдруг стало легче. Потому что Беатриса не спорила больше. Не стояла стеной. Она включилась. По-своему, сухо, без слов, но включилась.

К вечеру Матильда начала потеть. Хорошо. Жар ещё держался, но уже не так зло. Кашель всё ещё рвал горло, зато между приступами девочка стала смотреть яснее.

Анна сидела рядом, когда она вдруг тихо спросила:

— А вы правда не отдадите меня?

Анна повернулась к ней.

Сумерки ложились на комнату мягкой серостью. В окне плавал бледный кусок неба. От новой подушки шёл запах трав. На стене дрожала тень от огня из большой горницы.

— Нет, — сказала Анна. — Пока я здесь, никто тебя никуда не отдаст без шума на весь дом.

Матильда моргнула.

— А вы шумная?

Анна усмехнулась.

— Я? Нет. Я просто выразительная.

Девочка чуть-чуть улыбнулась. Самыми уголками рта. И сразу стала похожа на отца — не лицом, нет, а этим упрямым, сдержанным движением.

Позже, когда Матильда наконец уснула — вспотевшая, обмякшая, с одной рукой поверх одеяла и куклой под боком, — Анна вышла в горницу.

Дом жил вечерней жизнью. В очаге трещали дрова. На столе стояли миски с похлёбкой. Алис шинковала лук. Мартен вытягивал из ремня кривую пряжку. Жеро ел так быстро, будто его кто-то завтра собирался лишить рта.

Беатриса сидела у очага и перебирала сушёные травы.

— Жар падает, — сказала Анна.

Беатриса кивнула.

— Вижу.

Анна удивлённо вскинула бровь.

— Вы туда заходили?

— Это мой дом.

Сказано было таким тоном, что уточнять стало даже как-то неловко.

Анна села за стол.

Руки у неё дрожали от усталости. Волосы выбились из-под платка. Щека горела там, где она днём подперла её ладонью у детской кровати.

Жеро оторвался от миски.

— Госпожа, а вы, выходит, и детей лечите?

— Нет, — сухо ответила Анна. — Только уговариваю болезнь уйти, пока не начну её бить палкой.

Жеро расхохотался.

Алис фыркнула.

Даже Мартен улыбнулся в ремень.

— Отец её, — сказал он через минуту уже серьёзнее, — этого не забудет.

Анна подняла голову.

— Я делаю это не для памяти её отца.

— Ясно, — кивнул Мартен. — Но он всё равно не забудет.

Анна ничего не ответила. Только взяла ложку.

Потом, уже позже, когда ужин был съеден, посуда убрана, а дом стал оседать в ночную тишину, Беатриса остановила её у двери в комнату.

— Идём.

— Куда ещё?

— На воздух. Пока ты окончательно не слилась с