class="p1">— Мужа у меня здесь нет, — сухо ответила она. — А дом, увы, не убежит.

Жеро засмеялся, перехватил жерди удобнее.

— Вот и я говорю: бедный дом.

— Бедный? — Анна вскинула бровь. — Это ещё посмотрим, кто здесь бедный. Пока что я вижу дом, который слишком долго терпели.

— Терпели? — переспросил он весело. — Мы, выходит, с ним как с дурной тёткой жили? Из вежливости?

— Скорее как с больным зубом. Пока ноет — терпите. Когда раздуло щёку — начинаете бегать и креститься.

Жеро так фыркнул, что одна жердь чуть не съехала ему на сапог.

— Господи, спаси и сохрани, — сказал он. — Она и утром кусается.

— Это не кусаюсь. Это проснулась.

— Тогда к вечеру вы нас всех сожрёте.

— Если будете мешать, — спокойно сказала Анна и вошла в дом.

В горнице было теплее, сумрачнее и почти уютно. Очаг уже разгорелся, на стенах дрожал красноватый свет, а дым поднимался под балки ровно, без вчерашнего злого клубления. Беатриса стояла у стола и резала хлеб. На ней было тёмное платье, поверх — тот же меховой жилет, у ворота засел один светлый овечий волос, но стояла она так, будто весь дом держала не на плечах, а на одной прямой спине. Алис, с поджатыми губами и растрёпанной косой, перебирала на лавке бельё: отделяла то, что ещё можно было назвать белым, от того, что уже давно жило собственной серой жизнью.

— Ты чего застыла во дворе? — спросила Беатриса, даже не глядя на Анну. — Там ничего нового за ночь не выросло.

— Ошибаетесь. Выросло раздражение.

— Это у тебя полезное состояние, я заметила.

Анна села к столу.

— А у вас полезное — язвить натощак?

— Лучше натощак, чем после обеда. Тогда лениво.

Анна взяла кусок хлеба, вдохнула запах тёплого зерна, дыма и вчерашней смолы, въевшейся в рукава. В этом доме даже еда пахла так, будто сначала пережила зиму.

Завтрак прошёл почти спокойно. Почти — потому что Жеро всё ещё хмыкал себе под нос, вспоминая «красивого грешника», а Алис дважды так взглянула на него, что даже баран во дворе, будь он рядом, понял бы: ещё слово — и его шкура пойдёт на новую сумку.

После каши и молока Беатриса отложила ложку.

— Сегодня с утра в доме работы и без тебя полно, — сказала она Анне. — Потому сначала разберёшь полку у западной стены в кладовой. Потом посмотришь на короба под навесом. И если у тебя по дороге опять появятся великие мысли, сначала говори, потом делай.

— Какой ужас, — отозвалась Анна. — Меня почти стали пускать думать вслух.

— Не наглей.

— Уже поздно.

Мартен, только что вошедший с улицы, снял шапку и посмотрел на Анну с той тихой насмешкой, которая в нём теперь стала почти привычной.

— Ещё немного, — сказал он, — и госпожа решит, что здесь всё её.

Анна повернулась к нему.

— Упаси Бог. Я пока ещё не настолько безумна.

— Пока? — уточнил Жеро.

— Не подсказывай, — буркнула Беатриса. — Иди лучше в нижний двор. Кожа сама себя не повесит.

День шёл своим порядком. Анна перебирала полку в кладовой, сортировала сухие яблоки, переставляла горшки с жиром, морщилась на отсыревшие мешки и всё время думала. Где поднять полку выше. Как проветривать. Что можно уложить плотнее. Как сделать так, чтобы за каждой мелочью не рылись, как сороки в тряпках. Руки работали сами, голова выстраивала линии.

В какой-то момент она заметила, что Беатриса наблюдает из дверей. Молча. Не мешая. Просто смотрит.

Анна не подала виду, но внутри это отозвалось странно: будто её не стерегут, а уже взвешивают иначе. Не как бедствие. Как силу. Непонятную, спорную, но силу.

Потом был навес. Короба, верёвки, старые крюки, два разбитых ведра, один целый деревянный ящик, который уже полгода, по словам Алис, никто не открывал, потому что там «или гвозди, или крысы, а радости одинаково мало».

Анна как раз вытаскивала этот ящик, когда услышала тихий, надорванный кашель.

Не взрослый. Маленький.

Она замерла.

Кашель был откуда-то из дальнего конца дома, за стеной, где, как ей казалось, шли только крохотная каморка для запасной утвари и узкий проход к задней двери. Короткий, сухой, будто ребёнок старался кашлять тише, чтобы никто не заметил.

Анна выпрямилась.

Снова.

Теперь — ещё тише.

Как будто из-под одеяла.

Она повернула голову к Алис, которая как раз несла бельё через двор.

— У вас в доме кто-то болен?

Алис остановилась так резко, что край простыни едва не упал в грязь.

И сразу отвела глаза.

— Кто? — переспросила она, слишком быстро.

— Не изображай святую простоту, — отрезала Анна. — Я не глухая. Кто там кашляет?

Алис поджала рот, потом обернулась на дверь, потом снова на Анну.

— Никто, госпожа.

— Вот ведь удивительно. Никто кашляет, а я слышу.

— Вам послышалось.

— А тебе сейчас послышится, как я иду смотреть сама.

Анна шагнула к дому. Алис рванулась за ней почти с испугом.

— Не надо!

Анна обернулась.

Девушка стояла с мокрым бельём на руках, взъерошенная, сердитая и вдруг по-настоящему встревоженная.

— Почему?

Алис молчала две секунды слишком долго.

Потом тихо, будто сама не хотела, сказала:

— Потому что это девочка.

Анна не сразу поняла.

— Какая девочка?

Алис отвернулась.

— Его.

— Чья?

Алис подняла на неё глаза. И в них было не злорадство, не дерзость — неловкость.

— Господина