Окно было узким, с пузырчатым стеклом, сквозь которое мир снаружи казался то ли сном, то ли взглядом из-под воды. В углу на гвозде висел платок и запасная шерстяная накидка. На полу — тёмная домотканая дорожка, уже вытертая, но всё равно спасавшая ноги от ледяных досок.

Стены здесь были темнее, чем в горнице. В одном месте бревно дало мелкую продольную трещину. В другом мох подсел. У северного угла и впрямь тянуло, пусть и слабее после недавней работы.

Анна подошла ближе к кровати, провела ладонью по столбику в изголовье.

— Это комната для гостей?

— Не льсти себе, — отозвалась Беатриса. — Для жён. Для вдов. Для тех, кому нужен угол и дверь, которую можно закрыть. Когда Рено дома, ты спала бы здесь всё равно, если бы не обстоятельства.

Анна обернулась.

— Уютно сказано.

— Это горы, а не стихи.

— Жаль. Я уже почти расчувствовалась.

— Не начинай.

Но Анна всё же продолжала смотреть. Не капризно, не разочарованно — оценивающе. Куда поставить ещё одну лавку. Можно ли заменить эту дорожку чем-то плотнее. Если поднять кровать чуть выше над полом, будет суше? Если за изголовьем проложить ещё слой ткани, не потянет ли меньше? Вешалка у двери низкая. Сюда бы короб для мелочей. У окна — небольшой ставень изнутри, плотнее, чем просто тряпка.

Мысли шли так быстро, что она даже задышала чаще.

— Вот, — сухо сказала Беатриса. — Опять это лицо.

— Какое?

— Будто ты уже мысленно разобрала комнату и собрала заново.

Анна медленно перевела на неё взгляд.

— Я пока только спорю с тем, что здесь холодно.

— Поспорь ещё с крышей. У неё характер хуже, чем у тебя.

Они вышли обратно в коридор. Дальше Беатриса открыла ещё одну дверь — и Анна оказалась в комнате побольше. Здесь стояли две узкие кровати, одна у стены, другая ближе к окну. Между ними — сундук, на котором лежало сложенное бельё. Над одной кроватью висела простая деревянная иконка, над другой — полоска ткани с вышитым краем. Пахло льном, мылом, сухими травами и немного женским телом.

— Здесь спят Алис и старая Маро, когда та не уходит к дочери в нижний дом, — пояснила Беатриса. — Маро сейчас больна в деревне, потому Алис одна и ходит кислее уксуса.

— Я бы тоже ходила кислая, если бы у меня кровать стояла так близко к окну.

— А я бы сначала посмотрела, не дует ли из щелей, и только потом жаловалась.

Анна покосилась на неё.

— Вы сейчас меня передразнили?

— Неужели вышло похоже?

Следом Беатриса показала хозяйственную каморку — узкую, заставленную корзинами, коробами, ведрами и пучками сухих веток. Отсюда шёл запах золы, щёлока, старого мыла, сушёного белья и того особенного домашнего беспорядка, который кажется хаосом только чужаку, а хозяйке служит лучше любой книги.

— Здесь стирают мелкое, хранят мыло, золу, щёлок, ветошь, тряпки, старые наволочки, всё то, что мужчины не замечают, пока оно не исчезнет, — сказала Беатриса. — Исчезнет — и тогда сразу начинается конец света.

— Мужчины вообще нежные создания, — буркнула Анна. — Особенно когда не находят носки.

Беатриса замерла на секунду.

— Носки?

Анна прикусила язык так быстро, что чуть не охнула.

— Чулки. Я хотела сказать чулки.

— А я уж подумала, ты выдумала новую муку Господню.

Анна поспешно отвела взгляд, но губы всё равно дрогнули.

Потом они вышли во двор.

И вот тут Анна впервые увидела дом Монревелей по-настоящему.

Не обрывком, не со страха, не с дрожью после ледяной реки.

Дом стоял длинный, тяжёлый, вытянутый вдоль склона, с высоким крутым кровом из тёмной дранки, местами уже перелатанной более свежими, светлыми кусками дерева. Крыша была такой крутой, будто нарочно сбрасывала снег с плеч, не желая терпеть его дольше положенного. С одного края дом опирался на каменный низ, с другого почти врастал в землю. Стены — тяжёлые брёвна, потемневшие от времени, дыма, дождей и ветров. Здесь не строили для красоты. Здесь строили так, чтобы выстоять.

Под навесом вдоль одной стороны громоздились чурбаки, вязанки дров, ящики, кадки, обрезки кожи, связки лыка, старые сани, перевёрнутые на бок до зимы. Чуть дальше — сарай, низкий, крепкий, пахнущий сеном, шерстью, животным теплом и навозом. Возле него — загон, где в полумраке шевелились овцы, две козы и какой-то особенно недовольный баран с рожищами, достойными личной вражды к человечеству. По другую сторону двора стояла длинная жердь для сушки шкур. Сейчас на ней висели две лисьи и одна большая волчья, расправленные, тёмные, с уже подсыхающим мехом.

От дома вниз шёл вытоптанный спуск к нижнему двору и деревне — цепочка серых крыш, заборов, дымов, людей и собак. Дальше — ельник, почти чёрный в вечернем свете. Ещё дальше — горы, бледные от старого снега, холодные, равнодушные, красивые так, что хотелось ругаться.

Воздух был чистый до боли. Пахло дымом, смолой, влажной древесиной, навозом, холодным камнем, шерстью, сушащимися шкурами и далёкой водой.

Анна стояла посреди двора, прижав плащ на груди, и медленно поворачивала голову.

— Ну? — спросила Беатриса. — Насмотрелась?

— Я думаю, — тихо ответила она.

— Опять.

— А что вы хотели? Вы меня вывели к целому клубку проблем и ждёте, что я скажу только «как мило»?

Беатриса хмыкнула.

— И что же ты видишь, кроме проблем?

Анна посмотрела на дом.

На крышу.

На стены.

На навес.

На бочку с водой у стены, уже обмёрзшую по краю.

На тропу, по которой женщины, наверное, носили ведра зимой в снегу по колено.

На двор, где сено лежало слишком близко к сырой земле.

На сарай, где дверь перекосило.

На шкуру,