ещё немного, и с неба посыплется не вода, а мелкая ледяная крупа. Анна проснулась раньше всех не потому, что выспалась, а потому что замёрзли ноги. Во сне она успела натянуть на себя оба одеяла, свернуться клубком и всё равно чувствовала, как от стены тянет холодом, будто кто-то с другой стороны брёвен тихо и упрямо дышит ей в спину.

Она открыла глаза, полежала несколько секунд, слушая дом, и сразу поняла: Беатриса уже встала. Где-то в большой горнице глухо двигали скамью, брякнула крышка котла, потом скрипнула дверь в кладовую. Алис ещё не шуршала быстро и зло, значит, только собирается. Мужчин не было — и дом без них звучал иначе. Не тише, нет. Жёстче. Женская работа вообще редко бывает тихой. Просто в ней меньше лишнего шума и больше того, что делается сразу, без разговоров.

Анна села, сунула ноги в чулки и, морщась от холода, подошла к стене. Поднесла ладонь к щели между брёвнами. Пальцы сразу поймали струйку ледяного воздуха.

Вот.

Не показалось.

Она медленно провела рукой выше. Потом ниже. Мох между брёвнами был где-то втоптан глубже, где-то высох, где-то съёжился, а местами его и вовсе будто не хватало. Не дом, а решето в красивом меховом воротнике.

— Ничего, — тихо сказала Анна стене. — Я тебя поняла.

Сказала — и сама усмехнулась. Если бы кто-то в её прошлой жизни увидел, как она стоит в чужом средневековом доме и обещает стене войну, её бы, пожалуй, оставили без кофе на неделю для профилактики безумия.

Она заплела волосы, умылась ледяной водой так резко, что перехватило дыхание, и вышла в горницу.

Беатриса стояла у стола, уже в тёмном платье и меховом жилете, и резала крупный круг сыра. У очага парило молоко. На лавке лежали два мешка шерсти, один распоротый по шву. Рядом — старые наволочки и деревянная кадка.

Алис, сонная и хмурая, как недовольная кошка, таскала из кладовой сложенное бельё.

Беатриса, не поднимая головы, сказала:

— Сегодня у тебя руки от вчерашнего не отвалились?

— Пока держатся.

— Хорошо. Значит, сможешь ими работать.

Анна подошла ближе к мешкам.

— Это на подушки?

— На них. И на тюфяки. И на всё, что ты вчера успела обругать глазами, даже если ртом ещё не сказала.

Алис тихо фыркнула.

Анна села на край лавки, взяла клок шерсти, повертела в руках. Та была разная: грубая, мягче, спутанная, с репьями, соломой, сухими травинками, сором. Запах от неё шёл пыльный, тёплый, животный.

И сразу же, почти в ту же секунду, внутри вспыхнуло знакомое: сортировать. Грубое отдельно, мягкое отдельно. Перебрать. Просушить. Распушить. Не валить всё в одну кучу, иначе потом спина проклянёт и ночь, и подушку, и весь род Монревелей до седьмого колена.

Анна нахмурилась, но на этот раз не испугалась. Мысль пришла — хорошо. Значит, будет польза.

— Если это всё набивать вместе, — сказала она, ещё глядя на шерсть, — подушка получится комом.

Беатриса отложила нож.

— Она и сейчас комом.

— Вот именно.

Алис уставилась на неё с таким видом, будто от мешка с шерстью внезапно заговорила коза.

— И что, госпожа, — протянула она, — вы теперь ещё и в шерсти понимаете?

Анна подняла глаза.

— Пока только в том, что на комке спать плохо.

— А раньше вам и на грязи спалось сладко.

Ответ был быстрый, колкий, и в нём жила не столько злость, сколько старая обида человека, который много лет поднимал за госпожой рубахи и подушки, а благодарности не видел даже во сне.

Анна почувствовала, как в ней сначала по старой привычке поднимается резкость. Но потом эта резкость вдруг остыла и стала чем-то другим — почти взрослым пониманием.

Да. Эта девчонка её терпеть не обязана. И любить — тем более.

— Значит, и для тебя сегодня будет день новых впечатлений, — сказала она спокойно.

Алис моргнула.

Беатриса медленно отвела взгляд, будто очень внимательно рассматривала сыр, хотя уголок её рта дрогнул.

После завтрака они вынесли мешки во двор. Солнце вышло холодное, тонкое, без щедрости. На дальних склонах белели полосы старого снега. Возле сарая лежали ветки можжевельника, у колоды сохли полосы кожи, на жерди висели две шкуры — уже почти сухие, но всё ещё пахнущие зверем и дымом.

Анна щурилась от ветра и пыли, пока Алис разрывала старые подушки и вытряхивала сбившуюся набивку на большое полотно.

Работа оказалась мерзкой.

Шерсть из старых подушек свалялась комками, набрала в себя пыль, запах тела, дыма, сырости и всего того, чем люди дышат ночами годами. Анна несколько раз закашлялась, раз чихнула так, что Алис захихикала в рукав, и почувствовала, как у неё начинает чесаться нос и злиться характер.

— Это же не подушки, — пробормотала она, переворачивая очередной свалявшийся пласт. — Это могила для шеи.

— Для чего? — не поняла Алис.

— Для костей, — отмахнулась Анна. — Голова на таком спит — и потом не радуется.

— Голова здесь вообще редко радуется, — заметила Алис.

— Теперь понятно почему.

Они работали рядом, и постепенно между ними установилось то осторожное перемирие, которое бывает у женщин, занятых одинаково неприятным делом. Не дружба. Не близость. Просто обе уже поняли, что быстрее закончить работу можно только вместе.

Анна сортировала набивку. Грубую шерсть — в одну сторону. Мягкую, ещё годную, — в другую. Сено и сор — отдельно. Иногда среди старой набивки попадались сухие веточки, пучки полыни, можжевеловые иглы.

Она подняла один такой высохший комочек, растёрла пальцами, вдохнула.

Аромат был слабый, почти выветрившийся, но терпкий, холодный, лесной.

И в голове сразу всплыло: подушки, мешочки, лаванда, можжевельник, мята, чтобы воздух был суше, чтобы не так тяжело спалось, чтобы запах тела не въедался так быстро, чтобы вши и моль…