смотрел пристально. Не как мужчина на женщину. Как охотник на след. Как человек, который решает, можно ли доверять тому, что видит.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда слушай меня. Этой ночью я не лягу с тобой.

Анна не вздрогнула. И он это заметил.

— Не от благородства, — продолжил Рено. — И не потому, что ты меня пугаешь. Просто я не дурак. Если ты зачнёшь скоро, никто не скажет, чей это ребёнок. Ни я, ни мать такого не примем.

Анна сжала пальцы.

— Я понимаю.

— Правда?

— Да.

— Это тоже новость.

Он сказал это не обидно, скорее устало. И от этой усталости Анне стало вдруг жаль его. Нелепо, не вовремя, но жаль. Мужчина хотел удобную сделку — дом, меха, полезную жену с приданым. Вместо этого получил позорную девицу, упавшую в реку и очнувшуюся совсем другой.

Она тихо спросила:

— Вы уезжаете надолго?

— До первых больших снегов.

— И всё это время ваш дом… — Она запнулась. — Ваш дом будет без вас.

Рено усмехнулся одним уголком рта.

— Мой дом без меня живёт уже много лет. На плечах моей матери.

Анна медленно кивнула. Это она уже поняла.

— А теперь, значит, на ваших.

Он наклонил голову.

— Если сумеешь не мешать.

— Полезность. Да. Я уже слышала.

— Это главное.

— Для вас?

— Для зимы, — поправил он. — Для голода. Для овец. Для мехов. Для женщин в доме. Для соли, которую нужно на что-то купить. Для детей, которые однажды могут здесь родиться. Красота греет плохо, Анна.

Он произнёс её имя спокойно, без ласки. Но именно это простое, рабочее обращение почему-то задело сильнее, чем если бы он повысил голос.

Потому что в нём не было презрения.

Только оценка.

Она выдохнула.

— Я буду полезной.

Рено посмотрел так, словно хотел спросить: «С каких пор?»

Но не спросил.

Вместо этого он снял с пояса перчатки и положил их на сундук. Они были старые, потёртые, но крепкие, с аккуратно зашитыми швами и утолщёнными пальцами. Кожа на них была тёмная, местами лоснилась от частого использования, на сгибах — мягче, почти как ткань.

Анна невольно задержала на них взгляд.

Слишком долго.

Рено это заметил.

— Что? — спросил он.

Она чуть наклонилась вперёд, будто разглядывая ближе, и сама не поняла, как протянула руку. Коснулась перчатки кончиками пальцев.

Кожа была тёплая.

Живая.

И снова — короткий, резкий сдвиг внутри.

Шов здесь можно было сделать иначе. Не так толсто. Тогда пальцы будут гнуться свободнее. И подбой — грубый. Если взять мягче… если сначала вымочить, потом растянуть на форме… если…

Анна резко отдёрнула руку.

— Ничего, — сказала она тихо. — Просто смотрю.

Рено не сводил с неё глаз.

— Слишком внимательно смотришь для той, кто вчера не отличал иглу от вилки.

Она подняла на него взгляд.

— А вы слишком внимательно запоминаете.

— Это помогает выживать.

— Похоже.

Тишина снова легла между ними, но уже не такая тяжёлая, как раньше. Не пустая — настороженная.

Рено взял перчатки, покрутил их в руках.

— И что ты увидела?

Анна колебалась.

Сказать — значит снова выставить себя странной. Не сказать — значит… соврать. Или промолчать там, где внутри уже есть ответ.

— Шов грубый, — произнесла она медленно. — Пальцы будут уставать. И вода будет заходить быстрее.

Рено замер.

Очень коротко.

Потом медленно провёл большим пальцем по тому самому месту.

— И как бы ты сделала?

— Тоньше. — Она сама не заметила, как начала объяснять. — И… не так прямо. Чуть под углом. Тогда кожа ляжет мягче. И… — Она запнулась. — Я не уверена.

Он смотрел на неё долго.

Слишком долго для простого разговора.

— Ты говоришь, как человек, который это делал, — сказал он наконец.

Анна сжала пальцы.

— Я говорю, как человек, который не любит, когда руки устают зря.

— Это разумно.

Он отложил перчатки.

И вдруг — впервые за всё время — в его взгляде мелькнуло не просто внимание.

Интерес.

— Мать не ошиблась, — сказал он тихо. — Река действительно что-то с тобой сделала.

Анна опустила глаза.

— Я не знаю, что именно.

— Это видно.

Он встал.

Прошёлся по комнате, коснулся рукой стены, где между брёвнами торчал мох.

— Здесь правда дует, — сказал он.

— Да.

— И ты хочешь это исправить?

Она подняла голову.

— Хочу.

— Зачем?

Вопрос был задан спокойно, без насмешки.

И именно поэтому оказался сложнее всего.

Анна замолчала.

Потому что ответ не был простым.

Не «чтобы понравиться».

Не «чтобы доказать».

Не «чтобы не ругали».

Глубже.

Тише.

— Потому что холодно, — сказала она наконец. — И потому что это можно исправить.

Рено чуть наклонил голову.

— Всего лишь?

— А нужно больше?

Он хмыкнул.

— Обычно людям нужно больше.

— Мне сейчас — нет.

Снова пауза.

Но уже другая.

Он смотрел на неё, как смотрят на незнакомую дорогу: не зная, куда она ведёт, но уже решая, стоит ли по ней идти.