class="p1">В тишине на секунду даже огонь в очаге будто притих.

Беатриса медленно подняла голову.

— А у тебя, вижу, после реки язык отнялся ненадолго.

— Это был отдых, — сказала Анна, сама не успев подумать, стоит ли. — Всему дому полезно иногда побыть в тишине.

Жеро закашлялся в кулак. Мартен оторвал взгляд от ремней. Алис застыла с половником в руках.

Беатриса долго смотрела на Анну, потом положила нож на стол.

— Значит так. Либо ты сегодня и вправду станешь другой, либо к вечеру я решу, что река просто вымыла из тебя страх, а не дурь.

Анна опустила взгляд на свои пальцы, лежащие на столе.

— Страх у меня как раз появился.

— Хорошо. Он полезнее гордости.

Завтрак был быстрым и молчаливым. Тяжёлый хлеб, овечий сыр, жидковатое молоко и густая каша, в которой ложка стояла почти гордо. Анна ела, стараясь не торопиться. Всё было грубое, сытное, простое до обиды. Но голод брал своё. За столом никто не болтал. Мартен и Жеро переглядывались, иногда отвечали Беатрисе коротко и по делу. Алис двигалась быстро, не гремя лишний раз посудой. Дом жил по порядку, который существовал до Анны и без неё.

Беатриса первая нарушила молчание.

— Сегодня ты останешься в доме.

Анна подняла глаза.

— Я и не собиралась бежать.

— После вчерашнего у тебя мог появиться вкус к воде.

— После вчерашнего у меня появился вкус к сухой одежде.

В уголках губ Беатрисы мелькнула тень насмешки.

— Это, пожалуй, разумно.

Она отрезала ещё хлеба и продолжила:

— Мартен с Жеро поедут к нижнему двору. Нужно забрать выделанные шкуры и ремни для охотничьей сбруи. Я буду в кладовой и у сарая. Алис займётся стиркой. Ты…

Она замолчала, будто всерьёз размышляла, существует ли в мире дело, которое можно доверить этой тонкой белокурой особе, ещё вчера пахнувшей как выброшенный мешок с грязным бельём.

Анна почувствовала это колебание почти физически.

И неожиданно для самой себя ей стало неприятно. Не капризно, не обидно, а именно неприятно. Потому что её действительно оценивали как вещь с сомнительной полезностью. Потому что, по правде говоря, до вчерашнего дня она такой вещью и была — в этом мире. Красивой, дурной, неудобной, ленивой, дорого стоящей только из-за приданого. И от осознания этого внутри поднималось что-то упрямое, злое.

Не хочу.

Не буду.

Беатриса наконец договорила:

— Ты поможешь Алис перебрать постельное бельё и вынести старые подушки на просушку. И не смотри на меня так, будто я посылаю тебя в шахту.

Анна нахмурилась.

— Я не умею так смотреть.

— Умеешь. Твоя мать смотрела так же, только молча.

Слова ударили неожиданно больно. В памяти всплыло сухое лицо Агнессы, чётки, ледяной голос. Анна тут же опустила глаза к миске.

— Я вынесу подушки, — сказала она ровно.

— Чудесно. Дом переживёт это потрясение.

После завтрака мужчины ушли почти сразу. Во двор выкатили тяжёлую телегу, прикрытую грубым полотном. Лошади били копытами по мерзлой земле. Утро уже посветлело, но ветер оставался колючим. Анна, накинув плащ, вышла на крыльцо и остановилась, обхватив себя руками.

Вид с холма открылся резко и широко. Ниже по склону теснились серые крыши нескольких домов, дым из труб тянулся ровно. Дальше темнели леса, ещё дальше поднимались горы — с белыми полосами старого снега, с тёмными еловыми гребнями, с таким равнодушием к человеческой возне, что от одного взгляда становилось ясно: если здесь не умеешь быть полезной, тебя просто выдует из жизни, как пепел из очага.

Во дворе висели на жерди шкуры. Под навесом громоздились дрова. У колоды лежали свежесрезанные ветки можжевельника. Рядом — кадка с водой, уже схваченной тонким льдом по краю. У стены сарая стояла большая бочка с дождевой водой. Всё было крепкое, бедноватое, промозглое и живое.

Анна смотрела на это и вдруг с такой ясностью представила другие, совершенно чужие вещи, что у неё перехватило дыхание.

Не кадка — металлическая мойка.

Не бочка — труба.

Не вечное таскание ведер — вода в доме, рядом с рукой, рядом с теплом, под крышей.

Картинка вспыхнула так ярко, будто она когда-то уже ругалась из-за этого, уже рисовала кому-то схему, уже стояла на улице в резиновых сапогах и доказывала, что таскать воду через весь двор — это не порядок, а издевательство.

Анна нахмурилась.

— Госпожа? — тихо позвала Алис. — Вы стоите так, словно впервые увидели небо.

Анна моргнула и обернулась.

Алис держала в руках охапку наволочек и смотрела на неё настороженно, но уже без вчерашнего откровенного презрения. Скорее с любопытством, которое пробуждается у служанок быстрее жалости и почти так же быстро, как злорадство.

— Я впервые увидела, сколько здесь всего криво устроено, — ответила Анна.

Алис приподняла брови.

— А вчера вам это не мешало.

— Вчера мне мешала собственная глупость.

Алис не нашлась, что сказать. Только протянула ей две большие вытертые подушки.

— Тогда пойдёмте сушить. Они отсырели за зиму.

Подушки были тяжёлые, пахли старой шерстью, телом, дымом и чем-то ещё, что нельзя было назвать иначе как застоявшийся сон. Анна прижала одну к себе и чуть не чихнула.

— Господи…

— Что? — сразу насторожилась Алис.

— Их когда-нибудь били? Выбивали? Проветривали?

— Осенью. И после Рождества.

— Этого мало.

Алис фыркнула.

— Для кого?

Анна посмотрела на неё.

— Для человека, у которого есть нос.

Они вынесли подушки на длинную лавку под солнце. Там уже лежали старые одеяла и один меховой плащ. Алис принялась их перетряхивать ловко и быстро. Анна сначала смотрела, потом взяла палку и попробовала сделать то же. Из одной подушки