Будет теплее. Подушки можно сделать не такими тяжёлыми. И если добавить сухой лаванды… Лаванды нет. Или есть? А можжевельник вот лежит во дворе. И ещё бы чехлы другие. Эти тянут сырость.

Она остановилась.

Лаванда.

Подушки.

Простегать.

Откуда это всё?

Анна сжала шерсть в кулаке.

— Вы опять смотрите так, будто сейчас кого-то убьёте, — сухо заметила Беатриса, не отрываясь от ремня, который резала.

— Я думаю.

— Не привыкай. От этого морщины.

Анна не выдержала и усмехнулась.

— Не вам говорить о морщинах.

Тишина упала тяжело, как крышка сундука.

Анна тут же прикусила язык.

Мартен, только что вошедший с охапкой ремней, замер в дверях.

А Беатриса медленно подняла голову.

Очень медленно.

Анна уже была готова услышать всё, что заслужила. Но Беатриса посмотрела на неё — не со злостью даже, а с холодным интересом — и сказала:

— Если я доживу до старости с таким домом на руках, то каждая моя морщина будет стоить дороже твоего приданого.

Мартен тихо фыркнул.

Анна несколько секунд молчала, а потом, неожиданно для самой себя, кивнула.

— Это справедливо.

Беатриса моргнула.

Наверное, впервые за долгое время её колкость не встретили ни обидой, ни плаксивым молчанием, ни глупым вызовом. Только признанием точности удара.

— Разумеется, — сказала она наконец. — И продолжай работать.

Ближе к вечеру дом зашевелился быстрее. Вернулись мужчины с нижнего двора. Вместе с ними пришёл ещё один человек — высокий, молчаливый, с лохматым рыжим псом у ноги. На телеге лежали свёртки кожи, шкуры и длинный узкий ящик. Воздух во дворе наполнился конским паром, мужскими голосами, запахом мокрой шерсти и дороги.

Анна вышла на крыльцо с охапкой вытряхнутого белья — и остановилась.

Потому что среди мужчин увидела того, кого ещё не видела, но сразу узнала.

Рено де Монревель.

Он спрыгнул с телеги легко, как человек, привыкший к дороге и телу, которое не подводит. Был он выше Мартена, шире в плечах, с густыми рыжевато-каштановыми волосами, перехваченными сзади кожаным ремешком. Лицо — обветренное, смуглое от солнца, без бороды, только с тенью на челюсти. Нос прямой, рот жёсткий, глаза светлые и внимательные. На нём был тёмный дорожный плащ, подбитый мехом, сапоги до колена, ремень с ножом и перчатки, заткнутые за пояс.

Он поднял голову — и увидел её.

Анна почувствовала, как воздух стал холоднее.

Не от страха даже. От того особенного, неприятного напряжения, которое возникает между двумя людьми, один из которых знает о тебе что-то дурное, а второй ещё не решил, как с этим жить.

Рено смотрел недолго. Только достаточно, чтобы отметить: жива. Отмыта. Тише, чем ожидалось.

Потом перевёл взгляд на мать.

— Значит, это и есть моя жена.

Голос у него был низкий, спокойный, без лишнего чувства. Не грубый. Не ласковый. Рабочий голос человека, который привык говорить по делу.

Беатриса подошла к нему ближе.

— Она не умерла, чем уже доставила мне неудобство.

Рено коротко усмехнулся. Потом снова посмотрел на Анну.

Не на лицо сначала — на осанку. На то, как она держит охапку белья. На руки. На волосы. На глаза.

Анне стало жарко, хотя ветер бил по щиколоткам.

Она вспомнила — и не вспомнила — другую сцену. Венчание в маленькой холодной часовне у дороги. Запах воска. Тяжёлый плащ на плечах. Собственные опущенные глаза. Рука этого мужчины рядом — не касаясь, но существуя. Короткий обмен словами. Благословение. И после — ночь в доме, когда он вошёл в комнату и остановился у двери, будто перед ним сидела не жена, а чужая неприятность, которую ему передали вместе с мехами.

Воспоминание ударило так резко, что Анна невольно сжала бельё.

Рено это заметил.

— Голова ещё болит? — спросил он.

Она моргнула.

— Иногда.

— Значит, говорить будешь меньше.

Вот теперь Анна вскинула подбородок.

— Это, я так понимаю, семейная мечта.

Жеро у телеги поперхнулся смешком. Беатриса резко перевела взгляд на сына. Мартен уставился в землю.

А Рено, к удивлению Анны, не разозлился. Только прищурился, будто увидел в привычной картине новый штрих.

— Мать, — сказал он, не отрывая глаз от Анны, — ты уверена, что её действительно вытащили из той же реки?

— Я тоже начинаю сомневаться, — сухо ответила Беатриса.

Рено подошёл ближе. Не вплотную. На расстояние, с которого можно было рассмотреть его лучше. От него пахло дорогой, кожей, конём, холодом и чем-то ещё — не сладким, не приятным, а мужским, честным.

Анна невольно отметила: плечи сильные. Руки большие. Пальцы ободраны на костяшках. Шрам у виска. И глаза очень светлые. Почти серые.

Он сказал:

— Сегодня ночью я уеду.

Эти слова пришли из воспоминания на миг раньше, чем из его рта.

Анна даже вздрогнула.

Да.

Так и было.

Свадьба. Холодный дом. Короткая брачная ночь без близости. И потом отъезд. Тогда эта мысль вызвала у прежней Анны лишь злобу и унижение. А теперь — странное облегчение.

Беатриса кивнула.

— Я знаю.

— К первым ярмаркам вернусь, если не завалит перевал.

— Дом я удержу.

— Я не о доме. — Он на секунду перевёл взгляд на Анну. — Я о том, что ты здесь не одна.

Тишина стала плотнее. Мужчины занимались лошадьми, будто ничего не слышали. Но слышали все.

Анна стояла с охапкой белья и чувствовала, как в ней поднимается сразу несколько чувств: неловкость, раздражение, любопытство и ещё какая-то взрослая, почти сухая оценка.

Не хочет оставаться. Не доверяет. И не собирается делать вид, что всё иначе.