взгляд.

Сказать? Не сказать? Она не знала, откуда взялась мысль и почему была такой ясной. Но не сказать — тоже было невозможно. Слова уже стояли на языке.

— У вас в стенах дует, — произнесла она медленно. — Если… если мох плотнее вбить и промазать сверху смолой… будет теплее.

Мартен медленно поднял голову.

Беатриса смотрела на неё долго, очень долго.

Потом спросила:

— И кто тебе это сказал?

Анна опустила глаза на миску, на свои тонкие пальцы, на тяжёлую деревянную ложку.

Она и сама не знала.

Но где-то совсем глубоко, там, куда ещё не доставало ни её понимание, ни страх, ни память, уже шевельнулось что-то новое.

Словно внутри неё открылась щель.

И оттуда вместе с холодом и дымом в этот дом входила другая жизнь.

Глава 4.

Глава 4

1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей

Утро пришло вместе с холодом.

Не мягким, утренним, который можно стряхнуть с плеч вместе с остатками сна, а настоящим, горным, жёстким. Он пролез под одеяло, в щели между брёвнами, в рукава рубахи, в пальцы ног. Анна проснулась ещё до света и долго лежала, не открывая глаз, потому что в первый миг ей показалось, будто она просто уснула на даче, в старом доме, где ночью остывала печь и из коридора тянуло сырым апрелем. Но стоило вдохнуть глубже, как иллюзия треснула.

Здесь пахло не той жизнью.

Здесь пахло золой, овчиной, влажным деревом, старым дымом, шерстью, которую сушили слишком близко к огню, и ещё — чем-то звериным, густым, как сама темнота. Не отвратительно, как вчера, когда от собственного мокрого тела её чуть не вывернуло наизнанку. Но всё равно чуждо. Всё равно слишком плотно. Слишком близко к коже.

Анна открыла глаза.

Сквозь мутное оконце протекал сероватый рассвет. На крышке сундука лежала её вчерашняя мокрая юбка, уже просохшая, но всё ещё жёсткая, будто её шили не для живой женщины, а для палки. На гвозде у двери висел платок. На столике — глиняная миска с водой, рядом кусок хлеба, оставленный с вечера. Под стеной тянуло холодом.

Она села и тут же обхватила себя руками. Рубаха, которую ей дали, была чистой, но грубой. Волосы, не до конца просохшие, тяжёлой волной лежали по спине. Голова почти не болела, только в виске ещё жила тупая, упрямая пульсация.

Вместе с холодом пришла память. Рваная, неровная, как плохо простёганное одеяло.

Телега. Отец. Мать. Грязь под ногтями. Её собственный смех, неприятный до дрожи. Река. Падение. Ледяной удар.

И ещё — как будто сквозь всё это, будто за мутным стеклом, другая жизнь. Ярче. Чище. С ровным светом, тёплой водой, машинным урчанием, запахом кофе и кожи. Она не вспоминалась целиком. Не разворачивалась понятной дорогой. Только давала резкие вспышки, после которых хотелось зажмуриться.

Анна подняла ладони к лицу и долго смотрела на свои пальцы.

Тонкие. Светлые. Вчера чужие. Сегодня — уже чуть меньше.

Снаружи послышались шаги. Скрипнула дверь в большой горнице. Кто-то глухо кашлянул. Лязгнул котёл. Дом просыпался неохотно, как старый большой зверь, которому не до нежностей. Здесь не было утреннего чаепития, мягких шлёпанцев, звона чашек. Здесь утро начиналось с дров, воды, сквозняка и работы.

И ей предстояло встать в это утро — не гостьей, не больной, не обморочной девицей из богатого дома, а той, кого уже здесь терпят с оговорками.

Анна встала, вздрогнула от ледяного пола, быстро надела тёплые чулки, юбку и верхнюю котту, кое-как справилась со шнуровкой и пригладила волосы ладонями. Потом взяла со столика гребень, глянула на него с сомнением — редкие зубья, грубое дерево, не гребень, а орудие пытки — но всё же села и начала распутывать мокрую светлую массу.

Через минуту ей хотелось выть.

— Господи, — пробормотала она сквозь зубы, осторожно продирая узел. — Да кто же так живёт…

Слова вырвались сами. Тихо, почти шёпотом. И тут же по спине пробежал холодок — не от воздуха, а от неожиданности. Это было сказано не так, как сказала бы прежняя Анна. Не капризно. Не для того, чтобы позлить. Скорее с раздражением женщины, которая видит бытовую проблему и уже мысленно решает, как её устранить.

Она замерла с гребнем в руках.

Женщины.

Проблему.

Устранить.

Мысль была ясная, взрослая, почти привычная. И так же привычно за ней потянулась следующая: масло бы на концы. Или хотя бы жир. А лучше настой трав — мягче будет. И отваром потом сполоснуть. Липой? Крапивой? Нет… Что-то ещё…

Анна резко тряхнула головой.

— Перестань, — сказала она себе уже вслух.

На кого она сердилась, было непонятно.

Когда она вышла из комнаты, в большой горнице уже было светлее. У очага возилась Алис — та самая худощавая девушка с насторожёнными глазами. На столе стояли деревянные миски. Мартен чинил сбрую. У двери Жеро натягивал сапоги. А в центре этого серого, дымного утра, как сухой стержень, вокруг которого всё держалось, стояла Беатриса де Монревель.

На ней было тёмное шерстяное платье, поверх — старый, но добротный меховой безрукавник. Волосы под платом убраны безупречно. Лицо умыто холодной водой и потому особенно жёсткое. Она резала ножом кусок копчёного мяса так ровно, будто и мясо, и нож, и утро обязаны были подчиняться её руке.

При виде Анны она не ахнула и не перекрестилась. Только один раз, очень быстро, скользнула взглядом по её волосам.

— Уже лучше, — сказала Беатриса. — Хоть на человека похожа.

Анна села к столу, стараясь не морщиться от жёсткой лавки.

— Доброе утро и вам.

— Не льсти мне. Я пока не уверена, что оно доброе.

Жеро прыснул. Алис опустила голову, скрывая улыбку.

Анна посмотрела на них, потом снова на Беатрису.

— Это у вас вместо молитвы? — спросила она.