От чего-то ещё.

Анна моргнула и отступила на шаг.

— Всё нормально, — сказала она быстро. — Голова чуть кружится.

— Ты ела мало, — немедленно отозвалась свекровь, которая как раз вылезала из машины с пакетом. — Я же говорила, не надо на кофе жить.

— Мама, я не на кофе живу.

— На язве и упрямстве.

— Это калорийно.

Свекровь хотела ответить, но Анна уже не слышала. Шум воды вдруг стал громче, ближе. Мир качнулся, как будто она стояла не на земле, а на плохо закреплённой доске. В висках стукнуло. Перед глазами на миг потемнело, потом вспыхнуло слишком ярко.

Илья успел подхватить её за плечи.

— Аня!

Она открыла рот, собираясь сказать, что всё в порядке, просто душно, просто устала, просто надо сесть, — и не сказала ничего.

В лицо ударил ледяной воздух.

Потом — вода.

Нет, не вода. Память о воде. Или сон. Или ужас, надетый на реальность. Её как будто рвануло сквозь что-то холодное, мокрое, темное. На секунду исчезли и Илья, и весенний берег, и машина, и свекровь с пакетом лаванды. Остался только рев, ледяная боль и чужое тело, дрожащее от холода.

Анна зажмурилась.

А когда открыла глаза, увидела не серое апрельское небо и не знакомое лицо мужа.

Над ней склонилась незнакомая женщина в тёмном плате. За её плечом маячили деревянные балки, шкура на стене, дымный рыжий свет. Пахло мокрой шерстью, смолой, потом и чем-то ещё — тяжёлым, звериным, старым.

Анна судорожно вдохнула и дёрнулась, пытаясь отодвинуться.

От неё пахло.

Господи, как от неё пахло.

Мокрой грязной шерстью, рекой, чужим телом, старым потом, дымом. Под щекой была грубая ткань. Волосы прилипли к лицу липкими, тяжёлыми прядями. Во рту стоял металлический привкус. И этот запах, этот ужасный запах был так близко, будто сидел у неё прямо под кожей.

— Тише, — сказал мужской голос, незнакомый, глухой. — Очнулась.

— Потерпите ещё, госпожа, — буркнул кто-то другой. — К вечеру уже будете дома. Если так не любите вонь, там вас хоть отмоют.

Отмоют.

Слово ударило куда-то глубже кожи.

Анна моргнула, ничего не понимая. Хотела спросить, где Илья, где машина, где свекровь, почему так пахнет дымом и сырой шкурой, почему эти люди говорят с ней, как с кем-то другим, — но язык будто не послушался. В груди поднялась холодная, бессвязная паника.

Она медленно подняла руку, увидела тонкие, посиневшие от холода пальцы, мокрый рукав, чужую ткань, и в полном, оглушённом смятении уставилась на людей вокруг.

Словно не понимая, что вдруг произошло.

Словно что-то внутри неё сдвинулось — и мир вместе с ним.

Глава 3.

Глава 3

1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей

Первым, что Анна поняла, было не то, что вокруг чужие люди. И даже не то, что она лежит в незнакомом доме на жёсткой лавке, под тяжёлым серым одеялом, от которого пахнет старой овчиной и дымом.

Первым она поняла, что её сейчас вывернет.

Запах ударил так сильно, что на глазах выступили слёзы. Мокрая шерсть. Кислый человеческий пот. Старое дерево, годами напитанное дымом. Влажная шкура, сохнущая где-то совсем близко. Капли речной воды в её волосах. Что-то прелое, застрявшее между досками пола. И поверх всего — жирный запах варева, кипящего в котле у очага. Не еда даже, а тёплый тяжёлый пар, в котором жили лук, звериный жир и что-то травяное, горькое.

Анна резко дёрнулась, пытаясь отползти от этого запаха, от чужих лиц, от собственной мокрой одежды, липнущей к телу, и тут же застонала — виски прострелило болью. В груди закололо так, будто река всё ещё стояла в лёгких.

— Не двигайтесь так, — сказал тот же низкий мужской голос, который она уже слышала сквозь туман. — Вы и так еле откашлялись.

Она уставилась на говорившего.

Мужчина был широк в плечах, тёмен от ветра и солнца, в плотной шерстяной тунике, подпоясанной ремнём. На его шее висел маленький деревянный крест. Пахло от него дымом, мокрой собакой и железом. Волосы коротко острижены, нос переломан когда-то давно. На руках — шрамы и въевшаяся в складки кожи чёрная грязь.

Анна моргнула, потом перевела взгляд на женщину в плате. Та стояла ближе всех, сложив руки на груди. Лицо у неё было тонкое, сухое, с прямым носом и крепко сжатыми губами. На вороте тёмного платья серел мех, вытертый, но дорогой. Глаза — внимательные, холодноватые, как вода в медном тазу на рассвете.

Эта женщина смотрела на Анну так, будто та была не пострадавшей девушкой, а сомнительной покупкой, которую привезли в дом сырой и с трещиной по боку.

— Ну? — сказала она наконец. — Узнаёшь меня?

Анна открыла рот.

И не сразу поняла, что знает эти слова. Что должна знать. Что они не чужие. Язык будто запнулся не на смысле, а на чём-то глубже — на самом себе.

— Я… — Голос у неё вышел сиплый, чужой. — Воды.

— Рано. — Женщина и не подумала подать кружку. — Сначала скажи, ты понимаешь, где находишься?

Анна судорожно провела языком по сухим губам. В голове было мутно, как после тяжёлой болезни. Она знала, что надо ответить. Знала, что эти люди ждут чего-то определённого. Но вместо ясной мысли в ней жили только куски: ледяная река, чужие руки, боль в голове, запах дыма, низкий потолок, шкура на стене… и ещё почему-то отчётливая, почти оскорбительная мысль: если немедленно не снять с себя это мокрое, вонючее тряпьё, можно просто умереть от омерзения.

Она посмотрела вниз.

На ней была грубая, тяжёлая от влаги верхняя юбка тёмно-бурого цвета, нижняя рубаха, липнущая к коже, шнурованный корсаж, сбившийся на бок, и шерстяной плащ, который кто-то уже стащил до пояса, но не снял целиком. Всё это намокло,