ругаться красиво, не любил конфликты, избегал ссор, и иногда Анне хотелось либо поцеловать его, либо слегка придушить чем-нибудь мягким. Потому что мужчине с таким ростом, с такими плечами и с таким лицом грех быть настолько покладистым.

— У него вкус как у бетонной стены, — сказала Анна. — Если я не выберу цвет нити, он наденет что угодно.

— Вот и хорошо. Не придирается.

— Это не хорошо. Это бесит.

Свекровь подошла ближе, посмотрела на перчатки и довольно хмыкнула.

— Красивые.

— Я знаю.

— Скромность сегодня тоже не твоя сильная сторона?

— А зачем? У меня есть сильные стороны поинтереснее.

Свекровь вскинула бровь. Анна невозмутимо взялась за следующую выкройку.

Она любила свою работу до дрожи в пальцах. Любила не только кожу и мех — любила возможность сделать из чужой затёртой, уставшей вещи что-то красивое, удобное, живое. Любила придумывать детали, сочетать фактуры, искать не очевидное. Могла полночи просидеть над одной сумкой, выбирая, какой будет кант, какая пряжка, нужен ли здесь тонкий меховой край или будет слишком. Могла внезапно остановиться посреди ужина, схватить салфетку и начать рисовать, если в голову приходила новая форма клапана или необычный способ соединить кожаные полосы. У неё не было модного образования, громкого имени, дизайнерской студии и глянцевых интервью. Были руки, глаз, вкус и упрямство. Иногда этого хватало больше, чем дипломов.

На стене над столом висели эскизы: жилетка с асимметричным запахом, короткая куртка с меховой спинкой, жёсткая поясная сумка, детские варежки с контрастным отворотом, подушки из грубого льна с кожаными вставками, декоративный короб для дров, плед с широким меховым кантом. На подоконнике лежали сухие веточки лаванды, кусок старого сукна и маленький глиняный горшок с тимьяном. Анна иногда брала травы у свекрови не потому, что внезапно уверовала в натуральное земледелие, а потому что запахи действительно работали. Лаванда в подушках. Мята в шкафу. Полынь от моли. Можжевельник для аромата в прихожей. Кожа, мех, дерево и травы — вместе это звучало так, как не звучал ни один магазинный освежитель воздуха.

Телефон завибрировал на столе. Анна схватила его, взглянула на экран и хмыкнула.

— Ну вот. Явление сантехнического Христа откладывается.

— Что опять?

— У клиента потекло там, где никто не ждал, — прочитала она. — «Зай, задержусь. Не ругайся. Купи, пожалуйста, хлеб». Посмотри, как изящно он вписал хлеб между катастрофой и просьбой о помиловании.

— Купишь.

— Конечно. Я же хорошая жена.

— Ты язва.

— А ты это говоришь с такой теплотой, что мне даже неловко.

Свекровь фыркнула, но улыбнулась в чашку. В этой улыбке было нечто знакомое. Не материнское, не дружеское — скорее уважение к хорошему удару. Они обе любили словесные шпильки. Просто мать Ильи делала это сухо и тонко, а Анна — с азартом и огоньком.

На кухне хлопнула дверь. С улицы тянуло холодом и запахом мокрой земли. Анна потянулась, выгнула спину, чувствуя, как затекли плечи, и вышла вслед за свекровью в дом.

Дача была не дача в классическом смысле слова, а маленький старый дом на участке за городом, купленный ещё отцом Ильи в девяностых. Дом был деревянный, с пристроенной верандой, печью, узким коридором и низкими потолками. В нём не было ничего красивого в журналовом смысле. Но было то, что Анна любила больше: возможность переделывать. Здесь уже исчезли облезлые клеёнки, страшные ковры и тяжёлые, пахнущие пылью шторы. Появились светлые льняные занавески, полки для банок, ящики для хранения, деревянные короба, плетёные корзины, длинные лавки с подушками, новый крючок для трав на кухне, аккуратные банки со специями, сушёные букеты, светлая скатерть и почти незаметные, но очень удобные мелочи, от которых жизнь становилась лучше.

Она обожала такие мелочи. Не великие жесты, не пафосные ремонты. А вот это: сделать короб под картошку красивым, найти старому табурету новую жизнь, придумать, как провести воду к кухне не через вечное «принеси ведро», сшить накидки на стулья, утеплить дверь войлоком так, чтобы не уродливо, а толково. В этом была какая-то честная радость.

На столе уже стояла кастрюля с супом, тарелка с редиской, лук, банка сметаны, миска с тёплым картофелем в укропе. Свекровь шинковала зелень и, не поднимая головы, сказала:

— К вечеру заморозок будет.

— Угу.

— Помидоры укрыть.

— Угу.

— Перцы занести.

— Угу.

— И не забудь лук-севок проверить.

Анна опёрлась бёдрами о столешницу и вздохнула.

— Иногда мне кажется, что ты меня невесткой брала, а сезонным работником.

— И что характерно, не прогадала.

— Ты удивительно романтичная женщина.

— Я практичная. Это надёжнее.

Анна взяла редиску, вытерла о полотенце и откусила. Острая, сочная, с холодком. За окном солнце вдруг вынырнуло из-за облаков и осветило кухню так ярко, что стеклянные банки на полке вспыхнули медовыми, зелёными и янтарными бликами. В воздухе смешались укроп, мята, тёплая картошка, земля, суп, старое дерево и лёгкий запах дегтярного мыла от собственных рук. Ей внезапно стало хорошо. Так хорошо, что даже удивительно.

— Ты на рынок поедешь? — спросила свекровь.

— После обеда.

— Купи смолу.

— Смолу? Зачем?

— Крышу на сарае подмазать.

— Мы же хотели летом.

— Летом ты придумаешь ещё десять вещей. Делать надо сейчас.

Анна усмехнулась.

— Ты меня знаешь лучше, чем я сама.

— Конечно. Я наблюдаю.

— Это угроза?

— Это опыт.

Илья приехал ближе к семи вечера. Сначала послышался звук машины у ворот, потом хлопнула калитка, потом в коридоре затопали тяжёлые шаги. Анна в это время стояла на веранде и перебирала поддоны с рассадой — томаты, базилик, салат, поздние бархатцы, немного лаванды и один ящик с чем-то экспериментальным, что свекровь назвала «попробуем, вдруг взойдёт». Она подняла голову на звук и машинально улыбнулась.

Илья вошёл в дом, пригнувшись