под притолокой. Высокий, широкоплечий, в рабочей куртке, пахнущий улицей, металлом, сыростью и чем-то ещё своим, родным. Волосы взъерошены ветром, на щеке — тёмная полоска от грязной ладони, в руке — пакет с хлебом, который он, конечно, всё-таки не забыл.

— О, мои колхозницы, — сказал он, увидев жену и мать. — Чем кормите страну?

— Собой, — ответила Анна. — А ты чем пахнешь? Ты что, опять ползал в каком-то подвале?

— В двух. Один был с сюрпризом.

— Живым?

— Почти. Там трубу прорвало, а хозяин квартиры решил, что это знак свыше и можно не перекрывать воду.

— И как, перекрыл?

— Хозяина — морально. Воду — физически.

Свекровь забрала у сына пакет, погладила его по плечу и ушла на кухню с тем видом, будто этот выросший мужчина всё ещё нуждается в контроле, супе и сухих носках. Анна проводила её взглядом.

— Ты в курсе, что тебя до сих пор считают мальчиком, которого нужно кормить, сушить и укладывать спать?

Илья подошёл ближе, наклонился и быстро чмокнул её в висок.

— А тебя — стихийным бедствием.

— И кто из нас выиграл?

— Я. Я между вами.

— Ну да. На линии огня.

Он улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, спокойная, чуть виноватая — как у человека, который и рад бы быть суровым добытчиком, но жизнь сделала из него милого сантехника с терпеливым сердцем. Иногда это раздражало. Чаще — трогало.

— Я тебе кое-что сделала, — сказала Анна.

— Опять?

— Почему «опять» таким тоном? Радоваться надо.

Она ушла в мастерскую, вернулась с перчатками и молча сунула ему в руки. Илья развернул, посмотрел, поднял брови.

— Ань…

— Надень.

— Я и старые носил.

— У тебя старые умерли ещё осенью. Надень.

Он натянул одну перчатку, потом вторую. Селявый, рыжеватый мех внутри, мягкая плотная кожа снаружи, ровный шов по пальцам. Перчатки сели так, будто она делала их по гипсовому слепку. Илья сжал кулак, разжал, провёл ладонью по тыльной стороне, потом поднял глаза на жену.

— Очень круто, — сказал он, и в голосе прозвучало то искреннее восхищение, которое никакими фильтрами не заменишь. — Прям очень.

— Я знаю.

— Спасибо.

— Не за что. Просто мне стыдно смотреть на твои прежние руки.

Он рассмеялся, а потом, совершенно не стесняясь матери, которая громко бряцала посудой на кухне, обнял её одной рукой за талию и притянул к себе. От него пахло холодом, железом, мокрой курткой и хлебом. Анна уткнулась носом ему в плечо и на секунду закрыла глаза.

Её жизнь не была идеальной. Денег постоянно не хватало так свободно, как хотелось. Клиенты временами выматывали. Свекровь могла за пять минут довести до нервного смеха. Илья иногда бесил своей мягкостью. Но всё это было живое, настоящее, её. Здесь она понимала, кто она, что умеет, зачем работает и за что отвечает. Здесь был смысл. Здесь были руки, запахи, швы, специи, земля, планы на лето, поддоны с рассадой, споры о травяных настоях и тёплая мужская ладонь на пояснице.

Вечером они сидели на кухне втроём. Ели суп, свежий хлеб, сыр, пили чай с мятой и спорили о том, нужно ли проводить воду в летнюю кухню капитально или можно ещё один сезон побегать с вёдрами. Свекровь настаивала на деревянном коробе и нормальном сливе. Анна говорила, что если делать, то сразу толково: с уклоном, с утеплением и не тяп-ляп. Илья жевал и пытался объяснить двум женщинам, что у него вообще-то не восемь рук и на участке уже половина системы требует переделки.

— Не половина, а две трети, — поправила Анна. — И я тебе сто раз говорила, что шланг через весь двор — это не инженерное решение, а бытовое унижение.

— Зато работает.

— До первого нормального холода.

— До первого твоего психа, — уточнила свекровь.

— Это тоже фактор, — согласился Илья.

— Вот видишь, — сказала свекровь. — Даже он уже знает.

Анна улыбалась, спорила, рисовала пальцем на столе схему, как можно завести воду ближе к дому, и сама не замечала, как всё сильнее увлекается. Её всегда захватывали такие вещи — когда можно было представить, придумать, улучшить. Не просто мечтать, а сделать лучше руками. От этого будто включалось всё внутри.

Потом мыли посуду. Свекровь ушла проверить теплицу и укрыть рассаду на ночь. Илья вышел во двор, чтобы забрать из машины инструменты. Анна осталась одна на кухне, вытерла ладони, поставила на плиту чайник и вдруг заметила на подоконнике старую жестяную банку из-под чая, в которой стояли веточки можжевельника.

Она взяла одну веточку в руки, растёрла пальцами. Аромат был терпкий, холодный, лесной.

— Можно в подушки немного добавить, — сказала она сама себе. — И лаванду. И мяту. Будет не так душно.

Сказала — и замерла.

Почему именно так? Откуда? Она, конечно, уже делала ароматические мешочки и саше, но сама мысль пришла так легко, будто за ней стояла целая цепочка других: как сушить, как набивать, как смешивать, как хранить, как лучше положить возле головы, а как у ног. Мелочи. Очень конкретные, слишком уверенные.

Анна нахмурилась. Потом фыркнула. Устала, вот и всё.

Ночью ветер усилился. Деревья за окном шумели, крыша тихо постанывала, где-то скрипела дверь сарая. Анна долго не спала. Лежала рядом с Ильёй, слушала его ровное дыхание, чувствовала тёплую тяжесть его руки на животе и смотрела в потолок. Мысли, как всегда, лезли одна за другой: про заказ на сумку, про смолу для сарая, про лаванду, про рассаду, про то, что хорошо бы придумать новые зимние варежки — не просто обычные, а с меховым отворотом и кожаной вставкой на ладони, чтобы не скользило. Потом вдруг вспомнился дедовский сундук на чердаке, старый овчинный тулуп, который можно распустить и сделать шикарный жилет.