Пятнадцатого марта Франко пришлось освободить ранее арестованных националистов и объявить, что Испания откажется от своих прав на протекторат над Марокко. Пятого апреля каудильо принял в Мадриде Мохаммеда V. Тот вел себя с ним с такой же холодной надменностью, которую Франко обычно проявлял к другим. Четвертого апреля во время неприятных переговоров каудильо все же проявил чувство реализма. Он много лет заверял Марокко в своей особой дружбе, а теперь оказалось, что его политика была весьма близорукой. Во время последнего кризиса в колонии каудильо, увлеченный охотой и рыбной ловлей, хотел было переложить все на Гарсиа Валиньо, но в последний момент понял, что воевать за удержание протектората бесполезно.

Декларация о независимости была подписана 7 апреля 1956 года[2865]. Чтобы смягчить удар он усилил давление на Британию по вопросу о Гибралтаре.

Пока Франко занимался марокканским кризисом, возникли внутриполитические проблемы, убедившие его, что допустить политическую активность, подобную деятельности партий, значило бы пойти на большой риск. Еще с момента встречи с доном Хуаном в Лас-Кабесас в конце 1954 года каудильо пытался не обращать внимания на спорадические проявления недовольства в рядах Фаланги. Но недовольство не утихало. Под коллаборационистским руководством Арресе и Фернандеса Куэсты Фаланга все соглашалась отложить «нависшую революцию». Однако новым поколениям, не воевавшим в Гражданской войне, надоели бесконечные компромиссы и статус Фаланги как клики каудильо. Их разочарование проявилось в резких формах, когда в январе 1954 года полиция разогнала демонстрацию Испанского университетского синдиката, проводившуюся в связи с вопросом о Гибралтаре. В феврале 1955 года экстремистская Гвардия Франко скандировала оскорбительные лозунги в адрес принца Хуана Карлоса и, как сообщалось, Франко называли предателем за его заигрывание с доном Хуаном[2866]. Каудильо особенно тревожило то, что в этих инцидентах выявилось: когда-то безупречная лояльность Фаланги к его персоне – то есть главное достоинство Движения – дала сбой.

Различные инициативы, направленные на либерализацию положения в университетах, которые предпринял министр образования Хоакин Руис Хименес, еще более усилили трения в Движении. Один из ранних симптомов этого – общественное внимание к смерти и похоронам философа Хосе Ортеги-и-Гассета в октябре 1955 года. Многие приверженцы режима подвергали его гонениям, но были и такие, кто отдал последний долг этому свободомыслящему человеку, символу недовольства режимом, удушающим культурную жизнь страны. Крупное памятное собрание состоялось на факультете философии и литературы Мадридского университета, что весьма встревожило Руиса Хименеса[2867]. Студенты мало знали об Ортеге, но он олицетворял критическую мысль и свободный обмен идей – именно то, что безжалостно подавлялось при Франко.

Брожение в университетах было не единственным признаком того, что за репрессивным фасадом единообразного режима происходят перемены. Оппозицию – рабочий класс и левых – каудильо воспринимал как естественную, хотя и раздражающую реальность, которую он приписывал проискам злобных иностранных коммунистических и масонских элементов. При этом Франко считал, что с оппозицией следует разговаривать языком жестоких репрессий. Соперничество между военными-монархистами и руководством фалангистов также легко вписывалось в его картину мира. Исходя из убеждения, что любого можно купить, он вовсю покупал тех и других, обхаживал их или обманывал. Раздоры середины 50-х представлялись Франко несколько иным и куда менее управляемым явлением. Испанские студенты этого времени, даже те, что придерживались левых и либеральных взглядов, были, как правило, из благополучных семей среднего класса. Как и молодые фалангисты, выражавшие разного рода недовольство режимом, они отличались от рабочих-стачечников, на которых режим периодически обрушивал жестокие репрессии. Более того, каудильо не располагал временем и не обладал гибкостью, достаточной для того, чтобы понять эти новые силы. Ему хотелось только вкусить плоды власти и вознаграждать себя за «спасение всего общества». Марокканский кризис отвлек его внимание, но Франко потратил на его разрешение не слишком много времени. Теперь, когда он добился жизнеспособности режима и чувствовал себя вполне уютно, во внутриполитическом плане его беспокоил лишь вопрос о том, как обеспечить гарантии существования франкизма в той или иной форме после окончания срока своего «пожизненного мандата».

Поэтому каудильо не принимал всерьез ни студенческих волнений, ни того, что фалангисты не желают сползать к консервативной монархии. В ноябре 1955 года на митинге в Эскориале, посвященном годовщине смерти основателя Фаланги Хосе Антонио Примо де Риверы, Франко подтвердил опасения фалангистов, которые были вызваны его видимым сближением в Лас-Кабесас с доном Хуаном. Отказавшись от обычных для него в таких случаях черного мундира и голубой рубашки «национального главы», каудильо обозначил дистанцию между собой и фалангистами тем, что приехал на церемонию в форме главнокомандующего. Из рядов почетного караула раздался выкрик: «Не нужно нам никакого идиотского короля!» Кое-кто утверждал, что слышал возглас: «Франко – предатель». Имели место и другие мелкие инциденты, отразившие недовольство фалангистов благодушием верхушки, чему Франко не придал значения[2868]. Это была реалистическая оценка происшедшего с точки зрения ее политической значимости, однако каудильо не разглядел в студенческом недовольстве симптом того, что испанское общество начало двигаться в ином направлении, чем режим. Удобный тезис о том, что всякая оппозиция – от коммунизма или от масонства, на сей раз выглядел еще более неадекватным, чем прежде.

Важное доказательство перемен в испанском среднем классе, о которых Франко не имел ни малейшего понятия, было представлено ректором Мадридского университета (Universidad Complutense de Madrid) либералом Педро Лаиґном (Laнn) Энтральго, раскаявшимся фалангистом и ставленником Руиса Хименеса. Сразу после студенческих беспорядков января 1954 года Лаин Энтральго начал изучать настроения испанской молодежи. В своем докладе он сказал, что ширится недовольство удушливой атмосферой франкистского университета. Из этого следовало, что студенты весьма невысокого мнения о нравственных качествах режима и его приспешников. Лаин утверждал: то, что студенты университета чувствуют сегодня, все общество почувствует завтра. Доклад призывал режим сделать послабления, пока в его затхлой атмосфере не начал развиваться марксизм. В конце декабря 1955 года Лаин попросил аудиенции у Франко, чтобы вручить ему первый переплетенный экземпляр доклада. Каудильо растерялся, получив материал из первых рук, и дал Лаину возможность высказаться. Беседа ни к чему не привела, но, по мнению Лаина Энтральго, Франко потом все же прочел текст. И Мартин Артахо, и Руис Хименес говорили Лаину, что генералиссимус начал на заседаниях кабинета использовать лексику, подозрительно напоминающую по стилю его доклад. Некоторое время спустя, изучив настроения студентов, социолог Хосе Луис Пинильос пришел к выводу, что подавляющее большинство считает политические и военные власти некомпетентными и глубоко аморальными[2869].

Франко упомянул о напряженности в университетах в своем