новогоднем обращении по радио 31 декабря 1955 года. Речь стала ответом как на доклад Лаина Энтральго, так и на ту часть исследования Пинильоса, которая показала, что сыновья самых влиятельных приверженцев каудильо стоят в оппозиции к нему[2870]. Франко, видимо, все-таки понял, что почти два десятилетия спустя после того, как он возглавил государство, политическая атмосфера в Испании начала меняться. В 1953 году он одержал дипломатический триумф, поэтому теперь не имел нужды искусственно поддерживать единство в ответ на международную изоляцию. Это выглядело бы нереалистичным. И Франко, отказавшись от перечисления своих великих внутриполитических и международных достижений, посвятил свою речь тем опасностям, которыми чревата подрывная деятельность. Он намекал на то, что вследствие его успешного правления испанцы стали слишком благодушны и потому превращаются в легкую добычу для иностранцев, желающих расколоть народ. При этом каудильо сослался на вседозволенность в эфире. Его презрение к Ортеге и либеральной интеллигенции выразилось сполна, когда он заговорил о «либеральной отрыжке, которая иногда чувствуется. Это вроде свежепобеленной могилы: она красива на вид, а подойдешь поближе – отдает масонским зловонием, характерным для наших горьких лет». Франко призвал лояльную интеллигенцию бороться с подрывной деятельностью[2871].

Выдержанное в оборонительном духе обращение каудильо разочаровало многих его приверженцев[2872]. Оно нашло отклик лишь в самых реакционных кругах Фаланги. Сторонники жесткого курса в различных фалангистских организациях и группах давления начали собирать силы. Сюда входили Старая гвардия (Vieja Guardia), Ассоциация бывших пленных (Asociacioґn de ex-cautivos), Гвардия Франко (Guardia de Franco), Молодежный фронт (Frente de Juventudes), ветераны Гражданской войны (ex-combatientes). Теперь, когда не существовало сфабрикованной «международной осады», сплотить фалангистов вокруг каудильо было непросто, и в этом проявилось все консервативное и вполне очевидное убожество режима. Великая фалангистская революция так и не свершилась, а вид каудильо, якшающегося с англофилом доном Хуаном, неприятно напоминал о том, что режим, несмотря на всю его символику и риторику, не был по-настоящему фалангистским. В 1956 году появится все больше признаков падения дисциплины в рядах фалангистов, хотя все это произойдет под знаменами ультрафранкизма. Каудильо не препятствовал им, потому что искренне разделял негативные, антилиберальные, антимасонские, антикоммунистические элементы их риторики и хотел иметь под рукой пугало для предстоящего противоборства с монархистами. Попустительство Франко проделкам горячих голов из Фаланги свидетельствовало также и о том, что шестидесятичетырехлетнему старику хотелось предаться любимым занятиям – охоте и рыбной ловле, а не беспокоиться из-за свары внутри режима.

Трещины, появившиеся в 1956 году, не имели отношения к возмущению молодых фалангистов. Это многоликое недовольство было связано и с враждой внутри режима, и проникало в рабочий класс, недовольный ужасающими жилищными условиями и уровнем жизни. В начале 1956 года новый британский посол сэр Иво Мэллит (Ivo Mallet) высказался по поводу новогоднего радиовыступления каудильо. Он сказал, упрочилась точка зрения, что Франко – «законченный циник, интересующийся только тем, как удержать власть, пока он жив, и равнодушный к тому, что случится после его смерти. Про каудильо говорят, что у него на столе лежат две папки, на одной написано: «Проблемы, которые решит время», а на другой: «Проблемы, решенные временем», и будто его любимое занятие – перекладывать бумаги из одной папки в другую». Франко, вероятно, понял, что всякий сдвиг власти в сторону монархистов ослабит его позиции, поскольку у этих людей другие приоритеты. И соответственно, едва монархисты начинали чувствовать себя увереннее, каудильо снова устремлялся к Фаланге, обязанной ему своим существованием[2873].

Самоуспокоение привело Франко к тому, что он не подготовился к надвигающемуся кризису. В начале 1956 года беспокойство среди наиболее умеренных и пассивных сторонников Франко породило тревожные слухи, в частности, домыслы о физических расстройствах. Несколько месяцев говорили, будто Франко нуждается в операции по поводу опухоли предстательной железы. Наведя справки, Мэллит пришел к выводу: «Похоже на правду, что у него опухоль в пузыре, требующая сейчас лечения, а затем и операции. Внешне он все такой же полный и пышет здоровьем, постоянно принимает делегации, наносит визиты сам, ездит на охоту». Мэллит был убежден, что Франко отреагирует на этот кризис, как и на предыдущие: ничего не предпримет, а будет сидеть и ждать[2874].

Франко повезло: вспышка недовольства одновременно на нескольких фронтах побудила, как это ни парадоксально, армейских офицеров, фалангистов и монархистов сплотиться вокруг него. В 1956 году брожение в университетах, возникшее в январе 1954 года и возобновившееся со смертью Ортеги-и-Гассета, вырвалось на поверхность. Левые и либералы требовали более открытой системы. На старейшем юридическом факультете университета Сан-Бернардо возникли стычки между прогрессивными студентами и воинствующими фалангистами. Последние взорвались из-за того, что осуществление их «нависшей революции» откладывалось, похоже, навсегда. Восьмого февраля организованные банды фалангистов учинили разбой в университете – они избивали студентов, громили кабинеты и аудитории. Конфликт обострился на другой день. Группа вооруженных хулиганов из экстремистской Гвардии Франко, возвращаясь с церемонии памяти Матиаса Монтеро, фалангиста, убитого во времена Второй республики, схватилась с прогрессивными студентами. Один из фалангистов, Мигель Альварес Перес, получил серьезное огнестрельное ранение – то ли от пули полицейского, то ли от случайного пистолетного выстрела своего же товарища. Символическая параллель между Альваресом и Монтеро позволила твердокаменным оживить дух Фаланги довоенных времен.

С вечера 9 февраля поползли зловещие слухи, будто фалангисты планируют кровавый реванш и хотят утвердить этим свои политические позиции. Поговаривали, будто Томас Ромохаро, заместитель Фернандеса Куэсты в Движении, велел вооружить фалангистские бригады. Были составлены «черные списки» «предателей». Министр труда Хосе Антонио Хирон и министр внутренних дел Блас Перес предупредили Руиса Хименеса, что его жизнь в опасности[2875]. Тем временем командующий Мадридским военным округом генерал Мигель Родриго Мартинес недвусмысленно разъяснил фалангистам, что не потерпит никакого насилия. Он, министр армии генерал Муньос Грандес и генерал Карлос Мартинес Кампос, наставник принца Хуана Карлоса, посетили утром 10 февраля каудильо и выразили неудовольствие действиями Гвардии Франко[2876].

В течение ночи 9 февраля полиция держала Франко полностью в курсе событий. Сначала он отнесся ко всему этому не слишком серьезно – отчасти из-за внутренней симпатии к фалангистам, отчасти из-за привычки не драматизировать кризисы. Послушная пресса свалила вину на коммунистических агитаторов[2877]. Когда Муньос Грандес, Родриго Мартинес и Мартинес Кампос до завтрака появились в Пардо и от имени армии спросили Франко, как он собирается осуществлять контроль над Фалангой, тот со своей обычной безмятежностью ответил, что, по его мнению, все эти угрозы ничем не закончатся. Однако когда Муньос Грандес сказал ему, что если хоть один из названных в «черных списках» пострадает,