смерти Франко необходимы юридические, политические и институционные гарантии. Движению предназначалась определенная роль: поддерживать монархию, которая станет наследницей Франко, и не позволять ей сворачивать с прямой и узкой тропы франкизма. Это означало формальное признание Фалангой неизбежности прихода монархии и давало Движению более широкие полномочия по сравнению с ФЭТ и де лас ХОНС. Нет сомнений, что это было сделано по велению Франко. Согласившись на то, что после Франко придет монархия, а также дав слово присмиреть, Фаланга в обмен получала ряд гарантий: функционеры займут важные места в новых институтах, хорошо оплачиваемые должности и синекуры. Фалангу заверили и в том, что сохранятся однопартийное государство, а также корпоративные синдикаты при настоящем и будущем режимах[2853].

Монархистам, со своей стороны, пришлось смириться с тем, что монархия будет восстановлена только в рамках Движения. Хулио Данвила, общий друг дона Хуана и каудильо, горя желанием сблизить их и в дальнейшем содействовать учреждению франкистской монархии, состряпал текст «интервью» с претендентом, где содержалось монаршее одобрение выступления Фернандеса Ку-эсты. Франко принял текст, а затем Данвила отвез его в Эшторил. Говорили, что дон Хуан с большими оговорками отнесся к идее его публикации. Данвила сообщил каудильо, что претендент одобрил «интервью», после чего Франко внес в текст изменения, приведя его в большее соответствие со своим строем мыслей, а затем дал указание газетам «А-бэ-сэ» и «Йа» опубликовать его 24 июня 1955 года. Возмущенный дон Хуан, однако, не выразил открытого протеста, опасаясь, что его разрыв с Франко подтолкнет экстремистские элементы Фаланги к антимонархическим акциям[2854].

Каудильо не лукавил, сказав дону Хуану, что Испанией легко управлять, и подтвердил этот тезис дешевым маневром с «интервью» претендента. Между тем политическая апатия, порожденная годами тщательно направляемого государственного террора, действительно сделала Испанию «легко управляемой». Каудильо все больше передавал свои обязанности другим и позволял себе тратить все больше времени на охоту и рыбалку. Ловля крупного тунца стала настоящей страстью. По мере увеличения семьи Ненуки он все больше радости получал от внуков. Постепенно близкие люди стали замечать, что ему тягостно изо дня в день уделять внимание политическим делам[2855]. Каудильо по-прежнему придется преодолевать кризисы, но отчасти они будут возникать из-за того, что Франко уделял политике все меньше времени. По вторникам и средам он принимал во дворце Пардо различные делегации, и это проходило холодно и сухо. По четвергам послы вручали ему верительные грамоты. По пятницам бывали заседания кабинета. Франко мало занимался государственными проблемами, а самой острой из них оставалась экономика, парализованная продолжающейся инфляцией и стагнацией[2856].

Каудильо пренебрегал политикой прежде всего потому, что редко отказывался от приглашения на охоту. К концу 1954 года, в сезон, он посвящал ей субботы, воскресенья и понедельники, а иногда и целую неделю. Стрелять Франко стал значительно лучше. Его участие в охоте всегда учитывалось: здесь решались многие дела. Министры тоже заинтересовались охотой, поскольку желали находиться в ближайшем окружении каудильо. Франко, видимо, не беспокоило, что при этом манкируют правительственными делами. Во время охоты ему постоянно льстили, а об отсутствующих злобно сплетничали и нередко клеветали на них. Тут же Франко просили оказать протекцию того или иного рода. Бизнесмены финансировали охотничьи вылазки, чтобы подобраться поближе к министрам. Все знали, что эти увеселительные поездки пронизаны духом коррупции, но Франко не уклонялся от них. Показывая, как мастерски он стреляет, каудильо получал самозабвенное удовольствие. Ведь даже в самые напряженные моменты Второй мировой войны он часто забрасывал повседневные обязанности и отдавался королевскому спорту – охоте. Здесь его главной целью было убийство, и это позволяет предположить, что, как и прежде на военной службе, внешне робкий Франко, убивая, давал выход сублимированной агрессии. Очень часто охота бывала утомительной, и доктора выражали недовольство тем, что каудильо делает до шести тысяч выстрелов в день. Для Франко составляло особую гордость никогда не признаваться, что день, проведенный на охоте или на рыбалке, утомил его. Дабы потрафить ему как искусному охотнику, Франко облегчали задачу, ежедневно подкармливали оленей в тех местах, где он мог «случайно» оказаться[2857].

Речь, произнесенная каудильо в Бургосе 24 июля 1955 года, ярко свидетельствует о его тогдашней самооценке. Присутствуя на открытии статуи Сида, он высмеял знаменитую фразу Хоакина Косты «закрыть могилу Эль Сида на семь ключей», то есть отказаться от воинственных имперских традиций, признав тем самым, что Испания находится в плачевном экономическом положении и что в середине XX века ее горизонты сужаются. Франко уже давно представлял себя воином-героем, подобным Сиду, человеком, пробудившим Испанию – спящую красавицу – от многовекового сна, в который ее погрузили слабые властители. Будничная обстановка последних лет почти не предоставляла каудильо возможности выказать свое «я» с помощью таких метафор. Теперь же он использовал этот шанс, и в речи его не было и намека на иронию или смущение. Упомянув о том, как «сильно боятся [трусливые либералы], что Эль Сид встанет из могилы и воплотится в новых поколениях», Франко продолжал: «Великая заслуга нашего крестового похода и достоинство Движения в том, что они заставили нас осознать, чем мы были, кто мы сейчас и кем можем стать». Проведя почти открыто параллель между великим героем прошлого и неназванным великим героем настоящего, Франко сказал, что Сид – символ новой Испании: «В нем воплощена вся тайна великой испанской эпики: служение благородным начинаниям, долг как норма, борьба в служении истинному Богу». Говорил он о себе[2858]. Тому, что Франко когда-то начал смотреть на себя как на Сида современности, содействовали восхваления и лесть отъявленных подхалимов, но это хоть отчасти имело смысл – выдающийся герой войны в африканской пустыне, энергичный и решительный генералиссимус в борьбе националистов во время Гражданской войны. Но теперь каудильо, затворившийся во дворце Пар-до, окруженный льстивыми приспособленцами, самодовольный и становящийся все более узколобым, мало напоминал героя.

Несмотря на физическую крепость, которой он то и дело хвастался, Франко, несомненно, все меньше хотелось заниматься политикой и все больше – семьей и своими увлечениями. Однако, хотя он и придерживался удобной философии, будто все беды исходят от сатанинских меньшинств, контролирующих радио из масонских лож, и левых интернационалистов за рубежом, муниципальные выборы в ноябре 1954 года и встреча в Лас-Кабесас неукоснительно поставили на повестку дня вопрос о постфранкистском наследовании. После соглашения с Соединенными Штатами и конкордата каудильо мог уйти, сохранив престиж, и передать власть дону Хуану, но он даже и думать не хотел об этом.

Пока юный Хуан Карлос учился в Испании, проблема монархической оппозиции, казалось, была под