чтобы папа хранил свои «эксперименты» в кладовке — слишком резкий запах. Отец же выпекал буханки вкусного хлеба (и это во многом компенсировало необходимость мириться с неприятным запахом), но всегда оставлял немного закваски, доливая в нее воды и досыпая муки, чтобы процесс брожения не останавливался. Он рассказывал, что у некоторых пекарей «материнская» закваска живет до ста лет. Мне всегда казалось странным, что нужно выращивать бактерии, чтобы получить нечто съедобное — но сейчас, распробовав легкий воздушный хлеб, я в полной мере оценила эту традицию. Интересно, сколько лет закваске, на которой пекся этот хлеб? Кто замесил ее впервые?

Затем я попробовала круглый pain aux raisins[94]. Я машинально постучала по коржу и услышала удивительно глубокий звук, какой мог получиться только если у хлеба очень толстая корочка. Хлеб хрустел и таял во рту, а сладкие набухшие изюмины придавали ему пикантный вкус. Запив ломоть большим стаканом молока, я с жадным нетерпением перешла к pain aux noix, ореховому хлебу, сделанному из цельнозерновой муки. Во Франции грецкий орех считался королем орехов, поэтому они называли хлеб «ореховым», без уточнений, будто никаких других достойных поедания орехов не существовало. Этот хлеб стал моим фаворитом благодаря правильному балансу кислотности и хрустящим орехам, которые часто попадались цельными (то есть их добавили уже после того, как замесили тесто). Хлеб был влажный и немного темнее других, и я с удовольствием умяла бы всю буханку. Разумеется, как настоящая ирландка, каждый ломоть хлеба я смазывала сливочным маслом. К тому времени, как я добралась до pain bis, ржаного хлеба, мое уважение к пекарю-затворнику вознеслось до небес. Хоть я и не была экспертом, вкус и текстура хлеба подтверждали мое предположение: все это пекли в настоящих дровяных печах. Я отодвинулась от стола и окинула взглядом дальний угол магазина. Двусторонняя дверь вела в небольшую подсобную кухню: там были раковина, стол, на котором готовили тартинки и сэндвичи, и маленький электрический chauffe grille, чтобы сразу поджаривать их.

Не имея никакого четкого плана, я встала и принялась протирать столы и прилавки, расставлять все по местам и приводить в порядок, постепенно продвигаясь в сторону подсобки. На улице, как обычно в дневные часы, было тихо, и я прислушалась к звукам, доносящимся из квартиры мадам Моро этажом выше. Кажется, она смотрела шоу-викторину на своем маленьком телевизоре. Убедившись, что никто не застанет меня врасплох, я прокралась на кухню. Еще раньше я заметила, что рядом с миниатюрным холодильником есть крошечная дверца, но предположила, что это просто встроенный шкаф. Она была бледно-голубого цвета, как яичная скорлупа, и теперь я подозревала, что за двумя панелями матового стекла скрывается происходящее в подвале. Дверь была как раз по росту мадам Моро, а вот мне пришлось бы пригнуться, чтобы пройти. Я осторожно провернула маленькую стеклянную ручку, но, к моему разочарованию, дверь была заперта. Некоторое время я стояла и пялилась на нее, будто бы пытаясь открыть силой мысли. Вдруг меня осенило, и я пулей выскочила в зал. Мужской туалет! Он находится с другой стороны от мини-кухни, и, хотя вряд ли оттуда можно попасть в само подвальное помещение, проверить стоит. Туалетную комнату можно было назвать роскошной: винтажные обои с изображением сценок из жизни богачей, позолоченные краны и зеркала. Здесь чувствовались одновременно домашний уют и шик.

К своей радости, я заметила на полу за раковиной решетку, ведущую в подвал, и с легкостью поддела эту старую железную штуковину ручкой. Впервые мне представилась возможность хоть краем глаза увидеть святая святых пекарни. Обстановка дышала стариной; я подумала, что, должно быть, здесь ничего не меняли еще со времен мсье Моро. Кирпичные стены безо всякой отделки, бетонный пол — и все покрыто тонким белым мучным слоем. Неудивительно, что хлеб получается такой вкусный, подумала я, они, наверное, используют проверенные временем рецепты и действительно выпекают его в дровяной печи. Целиком печь я не видела, только ее краешек, но сильный аромат горелых дров не оставлял никаких сомнений. Я углядела сложенные под стеной мешки с мукой (я опознала их по надписи «Farine») и высокие стойки из дерева, на которых были разложены старинные формы для выпечки и противни, слегка покоробившиеся от сильного жара. Не хватало только пекаря: я предположила, что на сегодня его рабочий день уже закончен — он ведь начинался, наверное, часа в четыре утра. От сидения на кафельном полу у меня разболелись колени, и я уже собиралась подняться, как вдруг меня испугал чей-то голос:

— Eh, ça va, Édith?[95] — спросил Ману, явно озадаченный моей позой.

— О, Ману, я тебя не заметила, — взволнованно проговорила я. — Я… э-э-э… сережку потеряла, вот, — соврала я. — J’ai perdu мою серьгу, — и я рассмеялась как бы над глупостью этой ситуации, а потом ногой задвинула решетку на место.

Он кивнул, но я знала, что спектакль вышел не слишком убедительный. Мне едва хватило времени прибраться после моей дегустационной церемонии, как появилась мадам Моро и первым делом бесцеремонно выключила музыку. Как обычно, она выглядела раздраженной, но, похоже, Джанго Рейнхардт все-таки затронул какие-то струны в ее душе. Времени на расспросы у меня не осталось: скоро придут посетители, а еще нужно привести себя в порядок. Поднимаясь по лестнице, я не могла отделаться от ощущения, что за мрачностью и немногословностью мадам Моро и Ману что-то скрывается. Но что? Незаконное предприятие? Маловероятно. Однако они вели себя так странно, что я не сомневалась: тут есть какая-то тайна. И я была полна решимости докопаться до ее сути!

***

Тем вечером мы с Николь должны были встретиться в кафе возле реки. Шагая по освещенным фонарями улицам и привычно поворачивая в нужных местах, я поняла, что действительно начала привыкать к Компьеню. Казалось, с того дня, когда я, разочарованная перспективой работать в захолустье, садилась в поезд из Парижа, прошла целая вечность. За несколько недель я прошла долгий путь — долгий во всех смыслах. Когда я зашла в кафе, то сразу увидела Николь: она сидела за стойкой и дружелюбно болтала с барменом. Я никогда не встречала человека, который бы ощущал себя столь комфортно — в мире, в теле, которое он занимает, в своей социальной роли — и не могла не завидовать легкости, с которой Николь сходилась с окружающими.

— Итак? — спросила она, заказав для меня бокал вина и хлеб с паштетом в качестве закуски. И то и другое оказалось на редкость