остается холостяком, но за великолепие выпечки ему прощали столь незначительный недостаток как отсутствие жены.

«Может, отношения его вовсе не привлекают, а?» — намекал Арно, владелец табачной лавки напротив. В каждой общине всегда есть такой Арно, которого дела окружающих интересуют больше собственной жизни. Как будто знание того, какие скелеты кроются в чужих шкафах, оградит его самого от пристального внимания соседей. Арно не только продавал газеты — он изобретал собственные новости о каждом жителе их маленького городка. Пустые сплетни — но теперь, когда идет война, люди, подобные Арно, стали по-настоящему опасны. Целыми днями он торчал на крыльце своего дома и пристально следил за тем, что происходит на Рю-де-Пари.

Арно громко крикнул: «Bonjour!» — и без улыбки помахал Пьеру, который вышел из дома, чтобы отнести багеты начальнику станции. Глядя на Пьера, никто бы не догадался, чего ему стоит поддерживать пекарню в рабочем состоянии, добывать необходимые ингредиенты. Масло, молоко и яйца были в дефиците, но больше всего не хватало ингредиента, который делал его выпечку особенной. Драгоценные ванильные бобы, которые растили у подножия какао-деревьев в джунглях Южной Африки. В начале войны продавец, которого Пьер когда-то повстречал на рынке, исчез, а вместе с ним канули в неизвестность и бобы. Оставалась одна последняя баночка, и Пьер перегнал содержимое: получилась бутылка ванильного ликера, который он приберег на черный день.

Теперь его самой важной обязанностью было кормить жителей Компьеня, поэтому Пьер ехал по улице на велосипеде, а в корзинке лежали пять золотистых багетов. Мимо проносились грузовики, поднимая клубы пыли. Ткань, закрывающая кузов одного из них, распахнулась, и Пьер увидел немецких солдат, сидевших по обе стороны кузова. В руках у них были винтовки, они шутили и смеялись, и полуденное солнце освещало их лица. Пьера невольно затошнило. Как могут они улыбаться, зная, что несут боль и страдание? Это так неестественно, так бесчеловечно! И все же немцы были людьми, из той же плоти и крови, что и сам Пьер.

— L’espoire fait vivre[104], — прошептал он, упрямо веря, что отринуть надежду — значит сдаться на милость врагу.

Он уже подъезжал к станции, когда прибыл поезд. Резкий скрип металла по металлу, который так волновал воображение в детстве, теперь уже не вызывал никаких эмоций. Забрав багеты, Пьер направился в сторону кабинета начальника станции и в окне тормозящего вагона заметил свое отражение. Он сильно похудел, и с каждым месяцем оккупации продолжал терять в весе. Сняв кепку, Пьер прочесал пальцем темные волосы, думая, что надо бы постричься. Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил их: женщину и маленькую девочку по другую сторону окна. Женщина смотрела прямо на него, и ее глаза горели отчаянием. Она поднялась и заторопилась к выходу из вагона, не сводя глаз с Пьера, будто он был конечной целью ее путешествия.

На платформе толпились люди; было много солдат. Сойдя с поезда, женщина подошла к Пьеру, умоляюще глядя ему в глаза, — но не произнесла ни слова. Война многих лишила красоты, но эта женщина будто светилась изнутри, и даже Пьер мог видеть это. Чумазая заплаканная девочка крепко сжимала руку матери. Снова подняв взгляд на женщину, Пьер заметил разбитую губу, синяк прямо над бровью. Эти переглядки длились всего несколько секунд, но ему казалось, что все происходит как в замедленной съемке.

— Cheri![105] — громко воскликнула женщина.

Один из солдат повернулся в их сторону, и Пьер внезапно понял все.

— Дорогие мои! С приездом! — и обнял женщину и дочь, будто они были самыми близкими ему на свете людьми.

В ту минуту Пьер не подозревал, что эта женщина изменит его жизнь.

Глава 15

На следующее утро пришла еще одна открытка. Я едва не расцеловала почтальона; сердце часто-часто забилось от мыслей о Хьюго, о его внимательном, пристальном взгляде, который будто видел меня насквозь. Я то и дело вспоминала тот вечер, мечтая, чтобы он закончился иначе. Скомканное торопливое прощание, казалось, лишило меня всяких шансов на будущую встречу, и только благодаря этим его посланиям во мне теплилась глупая надежда.

На этот раз на открытке было изображено красивое здание. Музей Карнавале, изысканный каменный особняк с внутренним двориком, где под гигантскими зонтиками прятались кресла, как в кафе. Ах, Париж! На обороте — простые слова:

Думаю о вас, мисс Лейн.

Надеюсь, это был не сон.

Целую, Хьюго

Я знала, что всего несколько слов не должны приводить меня в такой восторг, но ничего не могла с собой поделать. Я по уши влюбилась в Хьюго, и внутренне уже смирилась с тем, во что это может вылиться. Интрижка на одну ночь, разбитое сердце или же вечная любовь — как бы там ни было, я пройду этот путь до конца. Я смотрела на строки, написанные его рукой, и все внутри сжималось от любопытства. Мне ужасно хотелось знать о нем все — главным образом, чувствует ли он то же, что и я. Эмоции захлестывали с такой силой, что хотелось убежать, спрятаться, свернуться в клубочек. Но вместо этого я опустила открытку в карман передника и принялась вытирать столы на улице, негромко напевая какую-то мелодию.

— Даже спрашивать не буду, что такого случилось, что ты поёшь, — раздался голос Николь. Она зашла в пекарню купить себе что-нибудь, а заодно и поболтать.

— Знаешь, он очень старомодный: открытки, и еще это его «мисс Лейн», — заметила она, когда я показала ей новую открытку. Опираясь на стойку, Николь потягивала эспрессо.

— Ага. Думаю, именно эта черта делает его невыносимо романтичным, — согласилась я, наслаждаясь кинематографичностью происходящего.

— Но он так и не сообщил, когда вернется, — добавила Николь.

Это замечание я предпочла оставить без ответа. Вместо этого я положила парочку pains au chocolat[106] в коричневый бумажный пакет, чтобы она захватила их с собой в парикмахерскую.

— De toute façon[107], это лучше, чем приложения знакомств, hein? Mon Dieu[108], видела бы ты, какие кадры там попадаются, — она с грустью допила кофе.

— Уже ищешь, кем бы заменить Джонни? — хмыкнула я. Она прыснула.

— Не верь