сумку на прилавок. Стиральные машины грохотали, а студенты в странном состоянии, близком к коматозному, наблюдали, как их одежда вращается в барабане. Так как тут все нужно было делать самому, я разделила белье на светлое и темное и опустила деньги в две машинки сразу. Минут на пять я залипла на крутящийся барабан, а потом взяла телефон и увидела, что Николь прислала мне фото, снятое в тот самый вечер в «Ностальгии»: мы с Хьюго, прильнувшие друг к другу в танце. Я выглядела счастливой и беззаботной, а он улыбался и смотрел на меня так, что даже сейчас от воспоминаний по телу побежали мурашки. Почему, черт возьми, я не попросила его номер телефона? Я попыталась отвлечься чтением местной газеты, которую кто-то оставил на сиденье рядом, но потом сдалась и просто смотрела в окно, пока мои стиральные машинки не остановились окончательно, издав глухой звук.

В тот вечер я отправилась в кровать пораньше, прихватив с собой Пруста и купленную в аптеке грелку. Она немного спасала от холода, но, главным образом, подчеркивала мой образ старомодной неудачницы. Правда, теперь я была старомодной неудачницей, которая зачитывается Прустом. Его многословный стиль опять загипнотизировал меня: хотелось замедлиться, не торопиться перелистывать страницу, чтобы узнать, что же там дальше, — в общем, нечто обратное тревожному скроллингу новостной ленты. Я даже в каком-то смысле перенеслась в то время, когда мир еще не несся с такой бешеной скоростью. Один абзац особенно зацепил меня:

Что-то привлекает меня в кельтских верованиях, в идее о том, что души умерших переселяются в нечто более приземленное — в животное, растение, неодушевленный предмет. Что они потеряны для нас до того момента (и для многих этот момент никогда не наступает), пока мы не пройдем случайно мимо этого дерева или не купим неодушевленный объект, который служит им тюрьмой. Если же это происходит, то они вздрагивают, оживают, зовут нас по имени — и стоит нам узнать их голоса, как чары рассеиваются. Мы освобождаем их, одерживаем победу над смертью, и они возвращаются в этот мир, чтобы вновь стать частью нашей жизни.

Я вспомнила о том, что видела в подвале пекарни. Может, это все правда? Может, где-то здесь томится в плену заблудшая душа? Замечтавшись, я не заметила, как уснула, опустив книгу на подушку, но около четырех что-то резко разбудило меня. Мне снилось что-то странное: пламя костра, разведенного в лагере, а еще старые деревянные повозки, вроде тех, на которых в старину разъезжали по Европе странствующие циркачи. Еще были лошади и люди, говорившие на языке, которого я не понимала. Я пыталась отыскать дорогу назад, но не смогла — и проснулась в слезах. Включив свет, я встала с кровати, чтобы налить себе воды. Мне было очень грустно, и объяснить это чувство я не могла, даже не знала, моя ли эта грусть или она пришла откуда-то извне.

Стояла тишина, но стоило мне вернуться в постель и погасить свет, как мой телефон ожил сам собой и включил Minor Swing Джанго Рейнхардта. Будь я кошкой, я бы подлетела к потолку, вцепившись в него когтями. От испуга я замерла, но телефон замолчал так же внезапно, как и включился. Я судорожно вслушивалась в тишину, потом, преодолев внутреннее сопротивление, осмелилась высунуть руку из-под одеяла и зажечь свет. Все казалось совершенно обычным. Понемногу дыхание выровнялось, и я предприняла следующий смелый шаг: встала с кровати и, как ребенок, заглянула под нее. Если там пусто, то ничего страшного со мной не случится. Под кроватью, конечно, никто не сидел, но внутренняя дрожь никуда не исчезла. Что-то было не так в этой пекарне.

Первое инстинктивное желание — бежать прочь. Хватило бы пяти минут, чтобы покидать все мои пожитки в чемодан и убраться отсюда восвояси, сесть на первый утренний поезд до Парижа и купить билет на рейс прямо в аэропорту. Но я сдержала этот порыв. Вторая мысль, которая посетила меня, — немедленно отправиться к мадам Моро, стучать в дверь ее квартиры, требовать ответов. Однако и этого я не сделала. По необъяснимой причине мне казалось, что тайна, которую скрывает пекарня, станет ключом к разгадке чего-то другого, что кроется во мне самой.

Промелькнула еще какая-то мысль, неоформленная, вроде маленькой зацепки-подсказки. Я схватила туфли, натянула пальто и на цыпочках спустилась вниз по винтовой лестнице, стараясь производить как можно меньше шума. Ключи от входной двери лежали в ящике под кассой. Я провернула ключ, услышала, как щелкнул, открываясь, замок, отодвинула верхний и нижний засовы — и тут забеспокоилась, не слишком ли громко это было. Прислушалась — нет, похоже, я не привлекла ничьего внимания. С телефоном в руке я вышла на улицу. Машины не шумели, единственный свет исходил от уличных фонарей, и мне в очередной раз показалось, что я провалилась в прошлое. Здания вокруг, должно быть, выглядели так же и сто лет назад. Я обошла пекарню с торца и спустилась вниз по улице, к синей двери, ведущей в подвал. Тень от здания наполовину скрывала ее. Включив фонарик на телефоне, я вгляделась в латунную табличку, на которую в прошлый раз не слишком обратила внимание. Золотыми буквами на ней было выведено имя: «П. Моро». Пьер.

Автор книги рецептов, которую я нашла на чердаке.

Глава 14

Пьер Моро, 1942 год

Утро Пьера, как обычно, началось с того, что он разжег печь и повязал на талию белый фартук. Из джутового мешка он зачерпнул несколько больших ложек муки, старательно просеял ее в миску (нужное количество ингредиентов он уже давно определял на глаз). Потом пришло время добавлять сахар, которого уже почти не осталось. Поставщик божился, что вот-вот, уже сегодня, сахар приедет, и это было две недели назад. Во взбитую яичную смесь Пьер вмешал муку, затем долил растопленное сливочное масло — оно придаст печеньям «Мадлен» характерный золотистый цвет и насыщенный вкус. Через пару минут он уже ставил противень в печь, и подвал затопило теплым ароматом карамелизующегося сахара.

Пьер был довольно застенчив. Сдержанный в общении, для своих клиентов он был оплотом надежности. На его слово всегда можно было положиться, а пекарня работала как часы. Конечно, ходили сплетни о том, почему такой завидный мужчина