Вот так Хьюго оттолкнули в сторону, как ребенка, который лезет в разговоры взрослых. Вышло крайне унизительно, но он не мог промолчать: ради сохранения, хотя бы частичного, оригинальной архитектуры он вынужден прилюдно спорить с отцом. Будь на то воля Реймонда Чедвика, он заменил бы все здания Парижа на одноликие коробки из стекла и бетона. Его заботила только прибыль, но чем больше он зарабатывал, тем несчастнее становился. Хьюго никак не мог понять, что движет отцом. Победа любой ценой — таков был его девиз, вот только что он выигрывал в конечном итоге?

Вечером по пути домой Хьюго снова прошел мимо старинного цветочного магазина. Свет уже переменился, и изысканному фасаду теперь не хватало утренней живости. Вот что Хьюго любил в фотографии: случайность условий, невозможность сделать один и тот же снимок дважды. По привычке — он и сам не знал, откуда она взялась, — Хьюго коснулся внутреннего кармана пиджака, где обычно лежала книга. Потом вспомнил: ах да, Эдит. Он покачал головой, улыбнувшись. Она, должно быть, решила, что он сноб. По правде же Хьюго носил с собой Пруста как защитный талисман, помогающий ему окончательно не превратиться в отца. Сегодня эта грань ощущалась особенно зыбкой.

Пока Стефан был жив, центром внимания был он. Старший сын, от природы полный обаяния, — его достижения превозносились, а опрометчивые поступки поощрялись. Хьюго смотрел на него снизу вверх, как на полубога. Однако только после его смерти стало заметно, что брат занимал роль буфера между отцом и самим Хьюго. Пока Стефан добивался успехов, пока ему прочили место наследника Чедвиков, отец был счастлив, а значит, Хьюго мог жить своей жизнью. Он был младшим ребенком, на него не давили, не возлагали бремя отцовских ожиданий. Он вообще не был уверен, что от него ждут хоть каких-то достижений. Стефан же был «золотым мальчиком», но даже его в определенный момент доконало родительское давление. Теперь же эта плита обрушилась на Хьюго.

Глава 12

В понедельник я проснулась, как обычно, в шесть утра. Распахнув ставни, я то и дело выглядывала на улицу, с зубной щеткой во рту или с расческой в руке: я рассчитывала углядеть что-нибудь, что даст мне ключ к пониманию тайны подвала. Но все было тихо, ни малейшего движения. Если я хочу застать пекаря входящим в подвал через боковую дверцу, придется встать намного раньше. Я отказалась от завтрака и уже в половине седьмого спустилась вниз — но мадам Моро, должно быть, вставала в совершенно немыслимое время, потому что она уже была там и, как обычно, раскладывала хлеб по корзинам. Ману еще не приехал, но все доставки уже были упакованы. Как ей это удается? В ее-то годы?

— Bonjour, Madame Moreau, — сказала я, и она вздрогнула от неожиданности.

— Bonjour, Édith.

Мне показалось, что она выглядит уставшей, и я предложила приготовить ей кофе, пока мы еще не открылись. Это, казалось, застало мадам Моро врасплох, и, хотя она отказалась, я почувствовала, что это предложение неуловимо изменило что-то между нами. Я спокойно занялась своей обычной утренней работой и открыла дверь Ману, когда он приехал. На улице лило как из ведра, и я искренне сочувствовала парню: ему придется взгромоздиться на скутер и развозить хлеб по адресам. Без особых церемоний Ману накрыл коробки куском брезента и укатил.

— Он хороший парень, верно? — спросила я мадам Моро. — Il est bien.

— Il travaille bien, oui[88], — согласилась она, но больше не добавила ни слова.

— Il habite près d’ici?[89] — не унималась я, ожидая, что она расскажет, живет ли он в этом районе, или, может, его семья отсюда, как получилось, что он устроился на работу в пекарню.

— En haut[90], — она дернула вверх подбородком.

— Он живет вместе с вами? — недоверчиво переспросила я, и это была ошибка.

Вместо ответа она проворчала, чтобы я возвращалась к работе, сопроводив реплику соответствующим жестом. Одновременно с этим в пекарню ввалились первые утренние покупатели, и времени на размышления и разговоры не осталось.

Работа в пекарне пробуждала детские воспоминания. Когда отец перестал работать шефом-кондитером, наша домашняя кухня превратилась в площадку для его творческого самовыражения. Он угощал нас с мамой легкими воздушными профитролями, политыми сливками или покрытыми шоколадной глазурью, или тортами из темного шоколада с ореховой корочкой. Я больше всего любила пироги и поднаторела сама, помогая ему, — даже испекла пряный морковный пирог. Он всегда повторял, что выбор ингредиентов многое может сказать о пекаре. Стоит ли говорить, что мне хотелось познакомиться с нашим нынешним пекарем, чьи восхитительные хлеба и греховно-сладкая выпечка пробудили мой аппетит? Но его личность оставалась окутана тайной и была надежно скрыта стенами подвала мадам Моро.

На то, чтобы поближе познакомиться с его продукцией, я решила потратить обеденные часы. Я сказала мадам Моро, что мне бы хотелось детально разобраться в сортах хлеба, который мы продаем, на что она лишь пожала плечами. Оставшись одна, я включила на телефоне Джанго Рейнхардта, которого так рекомендовал Джонни. С первых гитарных аккордов я буквально влюбилась в цыганский джаз и вскоре поймала себя на том, что, перебирая буханки, покачиваюсь в ритм музыке. Я пропустила знакомство с багетами и традиционными pain de campagne[91] и pain complet[92], взяла более необычную на вид буханку и ощутила, что от аромата свежего хрустящего хлеба у меня потекли слюнки. Надпись гласила «pain au levain»[93]. Я села за столик у окна и, взяв хлебную доску и нож, отрезала первый ломоть. Судя по острому привкусу, это был хлеб на закваске. Я вспомнила, как отец когда-то готовил закваску и оставлял ее бродить на ночь. Мне нравилось наблюдать, как она преображается и оживает.

— Видишь пузырьки, Эди? — спрашивал папа. — Это значит, что в нашей закваске поселились дикие дрожжи, попавшие туда из воздуха и из муки. Они съедают содержащиеся в муке сахара и повышают кислотность смеси, предотвращая размножение других, вредных микробов.

Это походило на самый настоящий кулинарный эксперимент. Когда закваска начинает пениться и бродить, ее можно использовать для приготовления хлеба. Мама настаивала,