ее кто-нибудь на воскресный обед? Однако я выбросила все это из головы. В конце концов, мы увидимся снова уже завтра утром.

Надев джинсы, балетки и безразмерный кардиган, я отправилась на поиски дома Николь. Он был недалеко от центра, и, хотя улицы Компьеня вились причудливым лабиринтом, я легко отыскала нужное здание. Казалось, все дома на Рю-Сен-Антуан имеют свой неповторимый характер и стиль. Дом матери Николь щеголял изогнутой крышей, под которой виднелось небольшое окошко мансарды; расширяясь книзу, крыша охватывала окна второго этажа. За железными воротами начиналась посыпанная гравием, обсаженная с двух сторон кустами дорожка, которая вела к ступеням крыльца и парадной двери, выкрашенной в весенне-зеленый цвет, со стеклянными панелями по бокам.

— Bonjour, bonjour! — мадам Дюбуа обняла меня, расцеловала, как лучшую подругу, и настояла, чтобы я называла ее просто Жаклин. Она была воплощенный гламур: леопардовая блузка и юбка в тон.

Пригласив меня в дом, Жаклин забрала мои пальто и сумку и собралась повесить в гардероб под лестницей — но внутри оказался маленький монстр, смертельно ее напугавший.

— Maxi, mais qu’est ce que tu fous là-dedans[78], — она погрозила ему пальцем, но ребенок радостно проигнорировал все замечания.

Маленький сын Николь побежал по паркету прямиком ко мне и резко остановился. Потом вытащил из кармана игрушечный пистолет, тщательно прицелился и «выстрелил» мне в живот. Мне ничего не оставалось, кроме как подыграть: изобразив на лице страшную боль, я согнулась пополам. Максимилиан громко рассмеялся, протянул крохотную ручку, помогая мне встать, и я поняла, что прошла тест.

— Max, essaie de ne pas tirer sur nos amis, s’il te plait[79], — попросила Николь, выходя в прихожую.

Она тепло обняла меня, а потом повела в кухню — огромное помещение, занимавшее всю заднюю часть дома и выходившее окнами в сад. В центре стоял гигантский стол с бесчисленными стульями, а в углу на старинной плите громоздились кастрюли и сковородки. Это было что-то старомодное, винтажное и в то же время — с оттенком шика, не подвластное времени вовсе. Тут я столкнулась с Джонни: он зашел со стороны сада, где только что нарвал свежего розмарина.

— Ты как, Эди? Рад снова видеть тебя, — он поцеловал меня в щеку. Было странно исполнять la bise[80] с англичанином, но, как говорится, в чужой монастырь (или, в моем случае, в Компьень) не суются со своим уставом.

— Как голова, не болит? — поддразнил меня Джонни, но Николь ткнула его локтем, заставляя замолчать.

Мы ели жареного цыпленка с лимоном и розмарином, а на гарнир был картофель с чесноком. Я принесла десерт (малиновый тарт с английским кремом), но отказалась от вина, заявив, что мне завтра вставать в шесть утра и нужна ясная голова. Я знала, что Николь очень хочется спросить меня про Хьюго, но, поскольку она чувствовала, что я не жажду обсуждать это при всех, речь пошла о пекарне. Похоже, мадам Моро и Жаклин были хорошо знакомы.

— Geneviève Moreau? Je la connais depuis des années[81], — так начала Жаклин, и Николь приготовилась переводить на случай, если я чего-то не пойму.

— Мсье Моро, отец Женевьев, умер в конце шестидесятых, и с тех пор она сама управляет пекарней, — перевела Николь, покачивая Макса на коленях, пока он разыгрывал какую-то баталию между солдатиками и остатками малины на столе. — Ей, должно быть, уже лет восемьдесят.

— Черт подери, восемьдесят?! Да она бегает по пекарне как заведенная! — ахнула я. Николь перевела матери мой шокированный возглас.

Имя, признаться, тоже удивляло. Женевьев — звучит слишком нежно для женщины, которая каждое утро одаривает меня хмурым взглядом вместо приветствия.

— По словам мамы, у нее была тяжелая жизнь. Моя бабушка когда-то говорила, что во время войны мсье Моро пару раз ввязывался в стычки с оккупантами.

Все это переворачивало мои представления с ног на голову. Я видела лишь сварливую старую леди, которая не тратила времени на бессмысленные расшаркивания. Теперь же сквозь эти черты проступал и другой образ — юной девушки, которая вместе с отцом прошла войну, выдержала тяжелые годы оккупации и все-таки сумела сохранить семейное наследие.

— А кто же стал пекарем после смерти мсье Моро? — спросила я. — Меня так и не пускают в подвал!

Честно говоря, это недоверие казалось обидным.

— Je ne sais pas[82], — призналась Жаклин.

— Это так странно: я уже две недели работаю и ни разу не видела, чтобы кто-то заходил в подвал или выходил оттуда. Если только у них там не стоит мельница, совершенно неясно, как они доставляют туда хотя бы муку!

Джонни поставил на стол большой кофейник и стеклянную банку с бискотти. Хотя я уже готова была лопнуть, все равно не смогла устоять и съела парочку золотистых печений, пахнущих миндалем.

— Мистика, — хмыкнул Джонни. — Пекарня с привидениями, куда никто не заходит и не выходит, у-у-у-у-у! — он рассмеялся, глядя, как Макс изображает привидение (не столько страшное, сколько симпатичное).

— Нет, я серьезно! — не унималась я. — Я спускаюсь вниз поутру, а выпечка уже там: мадам Моро раскладывает хлеб на прилавке, а Ману пакует доставки. Ни следа пекаря. Наверное, они просто поднимают готовые изделия из кухни, но зачем эта секретность, почему не позволить мне спуститься вниз? Ради бога, я же помощник менеджера!

— Помощник менеджега? — с сильным акцентом повторила Жаклин, и я невольно улыбнулась.

— Это просто название должности. Думаю, выход на пенсию у мадам Моро не за горами: даже если ей страшно отпустить вожжи, артрит все равно не даст ей управлять пекарней в одиночку безо всякой помощи.

— Мама говорит, что ты, должно быть, нравишься мадам Моро. Мария, девушка, которая работала до тебя, продержалась всего два дня.

Я знала, что эта фраза призвана приободрить меня, но снова ощутила беспокойство. Что же не так было с этой Марией?

— Я знаю, что делать! Мы организуем круглосуточное наблюдение за пекарней, и, может быть, нам удастся поймать преступников за руку! Кто знает, вдруг они там деньги отмывают или варят какую-то дрянь? — пошутил Джонни.

— Смейся-смейся! Что, если я докопаюсь до истины и мы узнаем, что у них там… я не знаю, Секретное Общество Теста, — я тоже рассмеялась.

Когда