превзойти наши лучшие самолёты — а значит, у нас практически нет защиты в случае межзвёздной войны, — могла повергнуть людей в ужас. Это опасение выразил не кто иной, как генерал армии США Дуглас Макартур: в своей последней крупной речи перед Конгрессом в 1955 году он предупредил, что народы Земли должны объединиться, чтобы «создать единый фронт против нападения существ с других планет».

Я больше уважаю публику, чем это делало порой наше правительство. Большинство людей хотят знать, что происходит в мире вокруг них, и предпочли бы услышать правду — какой бы она ни была — вместо кучи лжи. Рассказав первую неправду об НЛО, правительству пришлось рассказать вторую, чтобы прикрыть первую, потом третью — и так далее. Снежный ком катится. И я убеждён: прямо сейчас немало весьма смущённых чиновников в Вашингтоне ломают головы над тем, как вывести правду на свет. Они знают, что рано или поздно это случится, — и я уверен, что так и будет. Америка имеет право знать.

Но как я это вижу, наше правительство сейчас заперто в большом ящике из старой лжи. Потребуется немало мужества от какой-нибудь будущей администрации, чтобы сказать: «Граждане, наше правительство лгало вам все эти годы. Теперь мы скажем настоящую правду». Это, повторяю, потребует мужества — а его нынче явно не в избытке в Вашингтоне.

Недавний опрос Newsweek показал: 48 процентов американцев убеждены, что НЛО существуют, и столько же считают, что правительство замалчивает всю эту историю; 29 процентов верят, что мы уже вступили в контакт с инопланетянами; а 10 процентов — около двадцати шести миллионов американцев — говорят, что сами видели НЛО.

И это похоже на публику, которая не готова услышать правду?

Неверующие, конечно, есть. Принимая во внимание всю ложь и дезинформацию, которая вылезла на поверхность по этой теме, я их почти не виню. Что до людей, которых пугает неизвестное: я всегда был убеждён — чем больше мы знаем о чём угодно, тем меньше нас это пугает.

Весомое фотографическое свидетельство с авиабазы Эдвардс не попало в список 701 «необъяснённого наблюдения» проекта «Синяя книга». По мнению военных, инцидент в Эдвардсе получил гриф «Дело закрыто».

Впоследствии мне рассказали, что обоим операторам начальство объяснило: объект, который они видели и сфотографировали, был «метеорологическим зондом, искажённым атмосферными эффектами пустыни». (С расстояния пятидесяти ярдов?)

Операторам больше нечего было делать — плёнки у них уже не было, — и мне тоже. Я был младшим офицером, имеющим допуск к государственной тайне высокого уровня и к полётам на ряде лучших самолётов страны.

Хотя я тогда об этом не знал, новости о наблюдении появились во многих газетах и даже разошлись по федеральным новостным агентствам. Через месяц после инцидента майор Роберт Спенс из отдела информационных служб авиабазы Эдвардс написал журналисту, обратившемуся с запросом:

Предполагаемый НЛО был окончательно идентифицирован как шар-зонд метеорологического подразделения, находившегося в нескольких милях к западу от позиции наблюдателей. Это было подтверждено независимым докладом, свидетельствующим о том, что в это время зонд отслеживался точными регистрирующими приборами. … Это типичный пример из ряда аналогичных сообщений, получаемых ВВС, которые при расследовании оказывались зондами; необычный вид объектов объяснялся отражением солнечного света. По мнению ВВС, любые попытки приписать этому инциденту что-то необычное или загадочное не имеют оснований.

Мне вот версию про метеозонд никто так и не предложил. Если бы предложили — я бы им ответил прямо: я никогда не видел зонда в форме тарелки с тремя стойками шасси.

5. АМЕЛИЯ, ПАНЧО И ПАПА

Первый раз я поднялся в воздух в пять лет.

С тех пор небо у меня в крови. За свою любовь к полётам я обязан отцу — Лерою Гордону Куперу-старшему, в честь которого меня и назвали.

Во время Первой мировой войны папа в пятнадцать лет сбежал из дома и записался во флот. Когда через несколько месяцев выяснился его возраст, его уволили с почётом. Год спустя он завербовался снова — на этот раз его настоящий возраст не раскрыли до семнадцати лет. Он служил горнистом на президентской яхте «Мэйфлауэр», которая курсировала по Потомаку с президентом Вильсоном и его гостями. После войны отец вступил в Национальную гвардию армии и летал на бипланах ДеХэвилленд JN-4, известных как «Дженни» — учебных самолётах военных лет. Никакой официальной лётной подготовки у него не было, но пилотом он стал отменным.

Мой отец и моя мать — Хэтти Ли Хёрд — оба были родом из Мода, нефтяного городка с тремя тысячами жителей, в двадцати милях от Шони (население восемнадцать тысяч человек).

Они знали друг друга с детства. Вернувшись после войны доучиваться в школе, папа обнаружил, что его учительница — она самая, хотя и была старше него всего на два года. Мама — красивая рыжеволосая женщина с длинными волосами, голубоглазая, со светлой кожей. Они влюбились и поженились. Я у них единственный ребёнок — появился на свет примерно пять лет спустя.

Окончив школу, папа поступил в колледж и прошёл четырёхлетний курс за два года. Затем сразу же — в юридическую школу. Получив диплом по ускоренной программе для вернувшихся ветеранов, он занялся адвокатурой, а потом стал окружным судьёй. Вскоре после начала Второй мировой войны он был призван на действительную службу в Армейский авиационный корпус — предшественника ВВС — в качестве правового советника и члена лётного экипажа в Южной части Тихого океана. Когда было создано управление Генерального судьи-прокурора, его юридический опыт оказался востребован, и он перешёл туда — это давало ему возможность выступать в Верховном суде. Он сделал военную карьеру и вышел в отставку в звании полковника ВВС.

Первый полёт я совершил на одномоторном «Кёртис Робин» с высокорасположенным крылом, сидя у папы на коленях. Я полюбил это с той самой минуты, как отец запустил двигатель и я услышал его низкий раскатистый рокот, от которого сотрясался лёгкий фюзеляж. Мы взлетели с одной из грунтовых полос аэродрома Риган, чуть за Шони, и облетели округу. Едва мы приземлились, я уже спрашивал папу, когда мы снова поднимемся.

Мы жили в достатке. Помимо всего необходимого, у нас всегда был свой дом и свой самолёт. Когда мне исполнилось девять лет, отец вручил мне газонокосилку. «Вот так ты будешь зарабатывать на свои прихоти», — сказал он. К двенадцати годам у меня уже были собственные текущий и сберегательный счета.

Семейный самолёт стоял на поле Риган почти столько, сколько я себя помню. Папа купил