биплан «Коммандэр», спроектированный как истребитель Первой мировой войны, хотя построили их не больше сотни. Трёхместный, с двумя открытыми кабинами, это была мощная маленькая птица, которая могла выполнять мёртвую петлю прямо на взлёте. Папа летел из задней кабины, где находились основные приборы и органы управления. Мы с мамой сидели в передней кабине, где тоже были своя ручка управления и педали руля направления. (Мама летела со мной вплоть до восьмидесяти с лишним лет. Стоило мне прилететь навестить её на самолёте, она выходила и запрыгивала в него — прокатиться.)

К восьми годам — с помощью подставок, которые папа смастерил для педалей руля, и горы подушек, чтобы видеть из кабины, — мне позволяли брать управление с переднего сиденья, пока папа сидел сзади в основной кабине. Мы всегда летали, когда навещали дядю в Лос-Анджелесе или ехали на нашу дачу на государственных лесных угодьях высоко в горах Колорадо.

Запас хода у нашего самолёта был от ста пятидесяти до двухсот миль. Мы взлетали и следовали вдоль шоссе — в те годы большей частью гравийных. Когда нужен был бензин, поступали так, как было принято среди пилотов: высматривали заправку. Завидев её, садились на дорогу, подруливали к колонке и говорили: «Полный бак». А потом снова взмывали вверх.

Тогда правил гражданской авиации было немного, а те, что существовали, соблюдались не всегда. Я освоил различные лётные манёвры и научился управлять самолётом задолго до того, как стал подростком.

Глава авиационного надзора в нашем районе Оклахомы был близким другом отца — мои родители, кажется, знали всех в округе. Он знал, что я летаю без лицензии — а до шестнадцати, обязательного возраста для её получения, мне было ещё далеко, — и никогда ничего не говорил. К двенадцати годам я летал самостоятельно, хотя никаких официальных занятий у меня ещё не было.

Один раз, лет в пятнадцать, я всё же попал в переделку с этим инспектором. Я был за штурвалом «Пайпер Каб» — J-3, пикировал из-за ряда больших деревьев, прокатывал колёса по лужайке тёти Джуэл и успевал задрать нос до следующего ряда деревьев с другой стороны. Проделал это несколько раз, помахав тёте и двоюродным братьям, которые с восторгом махали в ответ. Инспектор FAA как раз проезжал мимо по шоссе и увидел этот самолётик, выделывающий сумасшедшие трюки. Он помчался на аэродром и уже поджидал меня, когда я зашёл на посадку.

«Я выведу тебя за ангар и хорошенько отхожу!»

Я перекрестился и поклялся, что больше так не буду. После долгих уговоров он смилостивился, но предупредил: если поймает меня ещё раз за такими дурацкими выкрутасами — «Тебе несдобровать, молодой человек».

Больше он меня за этим не заставал, уж можете мне верить. Конечно, к тому времени я знал, какая у него машина, и очень внимательно поглядывал по сторонам в поисках того большого чёрного «Паккарда».

Я проводил много времени на местном аэродроме — мыл и полировал самолёты, помогал с разными работами — лишь бы быть рядом с людьми и машинами, которые взлетали в небо. Не пропускал ни одной возможности полетать. В последнем полугодии предпоследнего класса мне удалось попасть в официальную программу лётной подготовки. В школе было несколько курсов по аэронавтике — я записался на все. Папа сказал, что уроки пилотирования — единственная роскошь, в которой он мне поможет, хотя часть денег я зарабатывал сам работой на аэродроме. После уроков я садился на велосипед и ехал на аэродром — заниматься и летать самостоятельно. Иногда прогуливал занятия ради полётов. К счастью, учёба давалась мне легко, и особых усилий я на неё не тратил.

Иногда родители забирали меня из школы на длительные поездки — порой даже в Мексику. Мы всегда брали с собой учебники и расписание заданий, чтобы я не отставал, а мама была моим репетитором. Ей нравилось бывать на природе — разжигать костёр, готовить еду на огне и спать в спальнике под звёздами — не меньше, чем нам с папой. Поэтому мы часто ездили в походы всей семьёй. Иногда поднимались на вьючных лошадях в горы Колорадо.

Мама была заядлой читательницей и прирождённой учительницей, хотя после моего рождения она уже не вернулась на работу. Она целиком посвятила себя моему воспитанию и ведению домашнего хозяйства, и с тем и другим справлялась мастерски. Если папа учил меня летать, охотиться и рыбачить, то мама привила мне любовь к учёбе — и, к моей великой радости, научила водить машину, когда мне было одиннадцать (после пары лет сидения у неё на коленях за рулём). Она тоже любила рыбалку и ловила не хуже нашего. А бывало, оставляла рыбалку нам, мужикам, и карабкалась вверх по каменной осыпи, чтобы набрать на вершине дикой малины для своего варенья.

В основе родительской философии лежала простая мысль: образование — это далеко не только книги. Это не значит, что они пренебрегали моей учёбой в школе: когда торнадо снёс верхний этаж моей начальной школы, родители настояли, чтобы той же ночью я выполнил все домашние задания. Просто они ценили и то, чему можно научиться в путешествиях и в общении с людьми.

В 1920–30-х годах авиация была небольшим сообществом, и частных пилотов насчитывалось сравнительно мало. Благодаря своим полётам папа познакомился и подружился со многими знаменитыми лётчиками того времени. Летя куда-нибудь через всю страну, они нередко пикировали над нашим домом и садились на аэродроме Риган в полумиле от нас. Мы ехали туда, забирали гостей, те оставались на обед, а обычно и ночевать.

Именно так я познакомился с Амелией Эрхарт.

Она была красивой женщиной и очень хорошо ко мне относилась, хотя мне было тогда не больше девяти-десяти лет. Я был ею очарован. Амелия была очень целеустремлённой, но лётчики, которых я слышал за разговорами у нас дома, не считали её особенно искусным пилотом. По их мнению, главным её козырем было неиссякаемое желание прославиться — и всегда достаточно денег на новейший и лучший самолёт.

Амелия была довольно застенчивой и, как известно, не любила переговоры по радио. Я часто думал: не сыграла ли эта нелюбовь к радиосвязи роковую роль в её судьбе. На последней стоянке в Новой Гвинее перед перелётом через весь земной шар в 1937 году она приняла критическое решение — не ждать несколько дней замены длинноволновой антенны автоматического радиопеленгатора (АРП) и коротковолновой рации, которые дали бы ей в восемь-десять раз большую дальность по сравнению с короткой антенной. Это обернулось тяжёлым штрафом на самом